Чтение онлайн

– Эка важность – гайдамаки… – Мусий облегченно вздохнул. – Всего-то пощипали богатеев… Я, грешным делом, подумал, что Иван проворовался, а это на него совсем не похоже.

– Такие дела нынче хуже воровства! – разгорячился куренной атаман. – Мы в Олешках и так на птичьих правах, татары помыкают нами, как хотят. А тут еще русские взбеленились, бумагу татарскому хану на Дзюбу прислали. Пришлось хану своего калгу-султана посылать к нам, чтобы он разобрался с этим делом. Калга хотел Дзюбу вообще на кол посадить, но я вступился. Негоже заслуженного казака предавать казни, которую выдумала польская шляхта. Да и казаки начали роптать.

– Откуда русским стало известно? Дзюбу ведь не поймали, как я понимаю.

– Другие попались. Нагулявшись вволю – пять лет разбойничали, гайдамаки разбрелись по селам, где и затаились; все переженились, хозяйство доброе на свою долю из общего дувана [102] завели. Зажиточными стали. А шляхтича Михайлу Янковского и его пахолка Илька Ледовского дернул нечистый заглянуть в Немиров. Решили в корчме пображничать – золотых-то полные пояса [103] . Там их и повязали. Узнал кто-то. Вот они на допросе все и выложили. Пришлось нам брать Дзюбу под стражу, когда он появился в Коше, а затем судить. Гордиенко настоял.

– И что, никого не нашлось, кто бы внес за Ивана выкуп? – спросил Мусий.

– Никого. Зажиточные казаки все разбрелись по хуторам; мы собираем их лишь при большой надобности – когда хан набирает казачье войско для похода вместе с его ордой. А в Сечи осталась одна сирома. [104] Что было, то пропили, а на те копейки, что остались, можно купить вскладчину разве что бочонок бузиновки и десяток калачей на закуску.

– Сколько стоит свобода Дзюбы? – спросил Мусий.

– Калга много запросил… – Куренной атаман смущенно прокашлялся. – Пятьдесят золотых… Мы, конечно, торговались, цену сбили, но и эта для нас неподъемная.

Мусий понял причину его смущения. Ивану Гусаку было стыдно, что басурмане помыкают вольными казаками как быдлом.

Гамалея решительно поднялся.

– Я плачу выкуп за Дзюбу! – сказал он громко, чтобы услышали все казаки Пластуновского куреня, которые уже были на изрядном подпитии.

Он достал из пояса кошелек, отсчитал пятьдесят золотых и бросил их на стол. Поступок Мусия сечевики встретили одобрительными криками.

– Бери горилку и чарку, – сказал Мусий, обращаясь к Василию, – и иди за мной.

Завидев Гамалею, Дзюба сильно побледнел и задрожал всем телом как в лихорадке. Он смотрел на старого характерника так, будто тот был архангелом и явился звать его на Страшный суд.

– Стоишь, Иван? – спросил Мусий безо всякого вступления.

– Стою, Мусий…

– Выпей, Иван… – Гамалея мигнул Василию, и тот поднес Дзюбе полную чарку.

Подождав, пока Дзюба выпьет, Мусий нагнулся, взял кий и неожиданно для всех – пластуны во главе с куренным атаманом стояли позади характерника – сильно ударил казака по спине.

– За что, Мусий?! – вскрикнул больше от неожиданности, чем от боли, Дзюба.

– Бью тебя, Иван, не за то, что разбойничал, а за то, что попался, – сурово ответил Гамалея. – Впредь будь осторожней в подборе людей, не бери в отряд разных халамидников [105] . Отвяжите его.

Дзюбу отвязали и он, искупавшись, присоединился к пластунам, которые продолжили пировать на щедроты Мусия Гамалеи. Еще совсем недавно многие из казаков, сидевших за пиршественным столом рядом с Дзюбой, охаживали его киями, но теперь не было между ними и отпущенником ни капли вражды или просто недоразумения. Прошлое было тут же забыто, и Дзюба снова стал равным среди равных.

Спустя неделю Василий сподобился попасть на герц. Притом не в качестве зрителя, а как участник.

Кто затеял эти тренировочные поединки, с какой стати – никто не знал. В Сечи всегда так – слетелись казаки, в основном молодежь, как воробьи, в кучу, и понеслась потеха. Если это случалось за валами, на расчищенной от кустарников площадке, где обычно тренировалась молодежь, то начинались соревнования в ловкости и боевой выучке. А ежели в шинке, то кто-нибудь из казаков заказывал «для затравки» угощение на всю честную компанию, и кружила январской метелицей бесшабашная гульба и танцы до упаду весь день и всю ночь.

И не беда, если деньги быстро заканчиваются. А одежда на что? Она тоже имеет свою цену. А коль уж совсем туго становилось с финансами и больше нечего заложить, кроме что шаровар, то шинкарь-еврей давал в долг. Правда, под такие проценты, что казаку впору самого себя продать туркам в рабство – гребцом на галеры, или повеситься.

Но казак не сильно кручинился по поводу долга: он пойдет либо в поход и, вернувшись со знатной добычей, рассчитается с шинкарем, либо падет в бою и его похоронят где-нибудь на чужбине. А с мертвого какой спрос? Потому-то самыми большими плакальщиками над погибшими во время похода казаками и были шинкари, горевавшие о безвозвратно утерянном гешефте.

Когда Василий появился возле гурта за валами Коша, заинтересованный веселым гвалтом, казаки соревновались в джигитовке. Разогнав коней, молодые сечевики вставали на седло в полный рост, подбрасывали вверх шапку и стреляли по ней из пистоля или мушкета. Промахи случались редко, но в конце концов победителем стал казак из Величковского куреня Демко Легуша. Напоследок он не только поразил цель, но еще сделал сальто на полном скаку и при этом снова очутился в седле.

Этот трюк казаки встретили одобрительными возгласами, а когда Демко спешился, окружили его и долго в полном восхищении хлопали по спине, да с такой силой, что гибкий, как лоза, юноша даже морщился.

– А что, паны-товарищи, у кого есть охота стать со мной на настоящий боевой герц? – раздалось над ухом Василия; он даже вздрогнул от неожиданности и отшатнулся.

Обернувшись, Василий увидел бывалого воина лет тридцати – тридцати пяти, лицо которого было исполосовано шрамами от сабельных ударов. Он смотрел на Василия в упор, с пренебрежительным видом поигрывая рукоятью кривой турецкой сабли. Похоже, казак снял ее с собственноручно сраженного в бою турецкого бея, потому что эфес оружия был богато украшен позолотой и драгоценными каменьями.

Василий сразу понял, кто перед ним. Из рассказов Мусия Гамалеи он знал, что встречаются бойцы пострашнее характерников. Если характерник распалялся лишь в бою с врагами, и тогда ему не было удержу, то «свободный поединщик», или бретер, – так называли этих неистовых дуэлянтов и больших мастеров фехтования в Западной Европе – даже в мирное время постоянно искал с кем скрестить сабли. И если сечевики в тренировочных поединках обычно дрались на саблях до первой крови, то «свободных поединщиков» устраивала лишь смерть противника.