Чтение онлайн

Возможно в том, иллюзорном мире они бы только мешали и Голос их «отключил»? Или они сами ушли «в режим ожидания» за ненадобностью? Не ясно.

Но двигаться пока тоже не получалось, как, впрочем, и говорить. Однако страха не было, я почему-то твердо знала, что все идет так, как должно и теперь надо только немного подождать. Что, собственно я и делала, попутно внимательно прислушивалась к происходящему вокруг.

Сначала, мне показалось, что я различаю какой-то монотонный гул, но когда звуки обрели четкость и глубину, стало ясно, что это голос. Мужской голос. Монотонно, словно на автомате тянущий такую знакомую мне песню Виктора Цоя:

— Солнце светит и растет трава, но тебе она не нужна-а… Все не так и все не то, когда твоя девушка больна-а… М-м-м-м… когда больна-а…*

(* Исполнитель — В.Цой, группа «Кино». Песня — Когда твоя девушка больна)

На какой-то миг песня прервалась. Рука, держащая меня, чуть дрогнула, будто Светозар куда-то передвинулся, но ладони наши не разъединились ни на миг. Послышалось звяканье глиняной посуды и плеск воды: видимо, он наливал ее из кувшина в кружку. Стукнуло донышко кувшина, поставленного на деревянную столешницу — странно, стол раньше стоял у окна. Передвинули?

Затем я уловила звук неторопливых глотков. Оборотень пил медленно, почти неохотно, словно не жажду утолял, а восполнял недостающие, но такие необходимые ему сейчас силы. Неужели это тот самый тонизирующий отвар, которым нас угощали по прибытию сюда?

Но, если Свету понадобился отвар, да и голос у него уже довольно усталый — это сколько же я уже здесь лежу, а он меня непрерывно подпитывает? Мамочки мои, срочно дайте мне на него посмотреть! И вообще, верните меня поскорее к нормальной жизни, что-то я тут уже волноваться начала не на шутку.

Видимо, кто-то там все же слышит иногда мои панические вопли, потому что не успела я разволноваться по настоящему, как ко мне снова вернулось зрение. Сначала мутной белесой пеленой, потом размытыми цветными пятнами, а затем уже и полноценной четкой картинкой.

И первое, что я сделала — тут же скосила глаза на Светозара. На мое счастье, он сидел близко: на стуле совсем рядом с кроватью, где я лежала у самого краешка. Наверное, меня устроили так, чтобы Свету было удобнее передавать энергию.

Лицо мужчины заметно осунулось, под глазами залегли тени и весь его вид свидетельствовал о крайней степени усталости. Покрасневшие и припухшие от длительного недосыпа, веки оборотня были прикрыты, а сам он чуть покачивался взад вперед, вторя ритму вновь затянутой им той же самой песни:

— День ка-ак день, только ты почему-то грустишь… И вокруг все пою-ют, только ты один молчишь…

Божечки! Это же который раз он ее опять начинает сначала? Для чего — у меня даже вопроса не возникло. Было очевидно, что делает он это просто для того, чтобы не вырубиться. Не заснуть, не забыться, а именно просто и незамысловато отключиться.

Потому что при такой степени физической и эмоциональной усталости, да еще подкрепленной постоянным оттоком энергии, может просто сработать инстинкт самосохранения и вырубить своего владельца, что называется «на лету».

А Свет еще держится. На одной силе воли и упрямстве, но держится. И меня за собой тянет. Обратно. На этот свет. И, как это ни удивительно, но действительно опять смог — вытянул. Вернул.

Хранитель.

Я смотрела на этого сильного, красивого мужчину и в сердце моем разгоралась и крепла к нему странная, щемящая нежность: такая большая и всеобъемлющая, что на какой-то момент даже стало больно. А еще пришла благодарность и четкое понимание, что я теперь не одна. И теперь рядом со мной человек, который сделает все, чтобы защитить и уберечь меня от любой угрозы. И при этом не важно, в каком мире или на каком свете мы находимся. Главное — что он действительно сможет!

Не жалея себя, не считаясь с трудностями и потерями, не произнося пафосных речей: просто возьмет и сделает. А потом даже благодарности не попросит. Сказала ли я ему «спасибо» за то, что он меня тогда спас перед переносом в этот мир? Не помню.

Кажется, я даже не поблагодарила его и за то, что он отвадил докучливых деревенских парней от нашего дома — вроде мелочь? — но сделал же. А после даже словом не напомнил об этом и ничего взамен не попросил. Более того, вообще, взял на себя головную боль о приезжей девчонке только потому, что его родственник попросил. И ничего с этого кроме проблем и забот не получил.

При этом не жалуется, не злится, не досадует и мне обвинений не предъявляет. А помогает снова и снова: поддерживает, спасает, оберегает, веселит. И эта его фраза: «У нас все будет хорошо. Ты мне веришь?». О чем он тогда говорил, что именно имел в виду? То, что мы обязательно благополучно вернемся домой или что-то еще, более личное?

Я смотрела и смотрела на него: такого измученно, несгибаемого, упрямого и удивительно родного. И больше всего сейчас жалела, что пока не могу двигаться. Не могу погладить его по щеке, проводя раскрытой ладонью по отросшей щетине, взъерошить и без того растрепанные волосы, поцеловать закрытые веки усталых глаз. Прикоснуться к его губам в чистом, теплом благодарственном поцелуе.

Зато я могла ласкать теплым взглядом его лицо. Мысленно разглаживать залегшую меж бровей сердитую складку, вспоминать о том, как тогда сидела у него на коленях, а Свет, излечивая, гладил мне спину. Как потом поцеловал.

Взгляд мой переместился к его губам: чувственным, четко очерченным, столь искусным в науке нежной страсти. И, словно почувствовав мой взгляд, Светозар внезапно вздрогнул и широко распахнул глаза.

Его взволнованный и чуть удивленный взгляд тут же сменился выражением огромного облегчения и радости. А сам мужчина просто рванулся с места ко мне, сгребая мое безвольное тело в охапку и истово покрывая лицо короткими горячими поцелуями.

— Софьюшка, синичка моя, родная! Очнулась! Наконец-то… Я так за тебя волновался! — он говорил что-то еще, крепко-крепко сжимая меня в сильных руках, но я уже почти не слушала, плавясь в той огромной волне всепоглощающего чувства, которое столь щедро сейчас на меня изливалось.

Отчего-то я очень хорошо его сейчас понимала, почти как саму себя. Каких эмоций там только не было намешано: все насыщенные, искренние, словно даже искристые! И мне это безумно нравилось! Я купалась в них, упивалась как хмельным вином и обновлялась, отогреваясь душой в этом ярком свете и бесконечной нежности.

Обнять его в ответ я все еще не могла, а вот голос неожиданно вернулся. Поэтому я чуть смущенно улыбнулась и тихо, хрипло, после долгого молчания прошептала:

— Привет, — а в ответ получила самую лучезарную из, когда-либо виденных мною, улыбок.

А потом он, спохватившись, сразу же вскочил, налил из кувшина в свою кружку отвар и, бережно приподняв меня за плечи, дал вволю напиться. Пока я медленно глотала прохладную живительную влагу, чувствовала, что он прямо таки впился взглядом в мое лицо, словно ища в его выражении что-то…