Чтение онлайн

Факеншит уелбантуренный! Был бы у меня такой отец — я б ещё на пуповине повесился!

Спокойно, Ваня. «Весело подняли, весело понесли…». Да и вынесли… К едрене фене…

— Я и говорю — хорош камушек. Так Антоний его на сирот пожертвовал? Молодец, владыко, щедр. Иона, ты бы прибрал цацку, пока не попятили. Дядя-то не убережёт, прохлопает.

Дядя понимает, что над ним насмехаются. Шутки шутят. Ну пошути в ответ! Давай языки почешем, острыми словами покидаемся. Посмеёмся да разойдёмся. Человек без юмора — хуже чумы и голода. На «Святой Руси» и от смерти — смешно.

«Цените юмор и пофигизм. Они порой вытаскивают нас из таких ситуаций, в которых нас оставляет даже надежда».

Ценим, применяем. Ситуации «оставлены без надежды» — наша национальная среда обитания.

Увы, дяде нужно статус блюсть. Он не видит во мне человека — только Воеводу Всеволжского. Мутного князьца сопредельного поганского, по большей части, племени.

Буду точен: другой, сильно статусом озабоченный персонаж на этом дворе — я.

Вокруг полно народу. На пришлых мне плевать, но здесь и мои, и муромские. С которыми мне жить и работать. Если я позволю этому… чудаку золочёному меня «нагнуть», мою женщину до слёз доводить… количество вынутых кубических саженей грунта и положенных погонных саженей брёвен — упадёт сразу.

Да и не буду я ему ручки нацеловывать! В другой стране вырос. В тех подворотнях, где я «жизненные университеты» проходил, дамам — с удовольствием. И не только ручки… А вот такому хрену… Он мне что, «Крёстный отец»? А в морду?

Мне ссора — не нужна. Мне нужно чёткое понимание всеми окружающими: за глупые шутки по моим делам — взыскивается.

Елизарий ручку убрал, нос задрал:

— Пойдёмте же братия, в храм, паства, поди заждалась, неколи нам время на невежу переводить.

И — топ-топ с крыльца.

Факеншит! Он так и уйдёт?! Ну уж нет!

— Эт ты, поп, точно сказал. Вежества у меня маловато. Мы академиев не кончали. Однако, по простоте своей, полагаю, что коли обидел девушку по глупости, то и извиниться перед ней надобно. Проси прощения у Трифены.

И киваю на Трифу. Поп так и встал посередь двора.

— Чего?! Мне?! Самого владыки лица представителю?! У какой-то… подстилки безродной — прощения просить?!

Эх, дядя. Кому ж ты такое лепишь? Я ж — дерьмократ, либераст и это… как же его… общечеловек. Как ГБ. А кто ещё более «общечеловечен»?

Иисус прямо сказал: «Пусть бросит в неё камень тот, кто сам без греха». А ты, хоть и не камни, слова обидные — бросаешь. Судишь. А ведь сказано: «Не судите. И не судимы будете».

Худой поп, однако, попался. ПОповый.

Чем хорош колодец? — В нем вода есть. А ведро я уже достал. Вот я это ведро на Елизария и выплеснул.

Как-то у меня часто «водяной праздник» случается. То я Акима успокаивал, то на Марьяшиной свадьбе «водовозки» отработали. Теперь вот… попа умываю. Хотя здесь сам бог велел: в христианстве омовение — из постоянных обрядов. Купель — у каждого на жизненном пути случается. Тут, правда, ведро колодезное… Но вода-то — точно мокрая.

— Плохой ты поп. Не христианский. У нас на Руси — Прощённое Воскресенье, у нас — «прости, господи, долги наши, как мы прощаем должников своих». В вере Христовой прощения попросить — не зазорно. А тебя — корёжит. Гордыня тебе Христово смирение забила. Не будет с тебя проку. Иона, для чего ты эту… муху золочёную сюда притащил? Чтобы жужжала да в дерьме роилась? Так у нас и своих вдосталь.

Елизарий глазками хлопает. И стремительно обсыхает. Злость, видать, внутри огнём горит, а с одежды — пар валит. Выставил снова руку. Но уже не милостиво. Пальчиком тычет и орёт.

— Враг! Отродье сатанинское! Богохульник! Прокляну! В пекле сгоришь! Анафема!

Выразительно. Экспрессивно. Очень органично. Целый этюд по теме: «Святой праведник изгоняет беса мерзопакостного». Артикуляция хорошая, жестикуляция строго выдержана. Никакой суетни и мелкой ненужной моторики. Чувствуется вековечная школа актёрского мастерства.

Только, дядя, меня сама святая Евфросиния Полоцкая полным проклятием от царя Давида проклинала. Прямо в церкви, на ступенях перед алтарём. Вот у той бабушки-праведницы не наигрыш — вера искренняя из ноздрей паром шибала.

— Не ори, дурашка. Что ты можешь сделать мне, Елизарий? Великую анафему провозгласишь? Оно тебе — не по зубам. Ни по чину, ни по делу. Ибо анафему провозглашает собор. Но не поп бездельный. На ересиархов, а не на князей земных. Где ж ты учился, Елизарий, в каком сортире Апостольские правила восприял? Малой анафемой мне грозишь? Так ведь поздно уже! Ведь уж два года, с боя на «божьем поле» против врага-нурмана епитимья на мне. Лишён я святых Таин, молитв и духовного общения верных. Чем ещё испугаешь, поп? Интердиктом? Закрытием церквей, запретом служб для людей моих? Да кто ты, чтобы таким пугать? Разве ты епископ в землях моих? Я — не-Русь! И власти твой — сорок вёрст и край. Стрелка — не епархия Черниговская. И лезть туда — преступление. Я-то велю просто палками бить, а вот иерархи — полной мерой взыщут. Чтобы не лазал лис в чужой курятник. Что надуваешься, попище? Нечем тебя меня взять! Душу мою Сатане вручишь? Так начинай, призывай сюда Князя Тьмы! Иерей православный. И изойдёшь ты дымом и смрадом. Вместо с господином своим хвостатым. От Покрова Богородицы, от дома её, что вон, за забором стоит.

— Имать его! Бейте!

«Теологией» не вышло — перешли к «физике». Елизарий вопит, несколько человек кидается по жесту его ко мне. И — останавливаются. Как-то… пара их только. А остальные — стоят. Один там с крыльца ломанулся, да Илья не глядя руку поперёк отвёл. И Иона — глянул мельком и вновь корыта свои разглядывает. Будто вопли наместника епископского — так, шум бездельный.

Постояли. Посмотрели.

За спиной, слышу, смешок. Молодёжь от забора что-то забавное углядела.

Елизарий воздуха набрал, оглядел вокруг… выругался под нос и резвенько к воротам. Они ж в церковь собрались, службу служить.

Виноват, не промолчал, крикнул в догонку:

— Эй, поп! Ты б хоть облачение переменил! Мокрое же! Пол закапаешь — скрипеть будет. Попортишь церковку. Водицей колодезной с одежды. Или — не только водицей?

Народ хохотнул, поп припустил. С ним ещё пара-тройка, а остальные стоят.

Такое… неудобное положение. И надо бы им в церковь идти, вечерю стоять, и как-то попа проповеди после этой ссоры слушать…

— Вот, люди муромские, сами — видели, сами — слышали. Елизарий-поп к делу не годен. Смирению христианскому — не обучен. Решать — вам. Земля — ваша, церкви — ваши, вам его слушать. Ему души свои вручать, ему исповеди нести, его благословение получать. Как вы с этим… сами решайте. А я вижу, что мне с ним каши не сварить. Так что, Иона, принимай округу. А «нет» — так «нет». Тогда велю всё построенное — сжечь, всё выкопанное — закопать. Будет в Муроме дурак в наместниках — не будет в Муроме училища духовного. Думайте. Решать — вам.

Подхватил Трифену, своим кивнул да и пошёл. Работы на стройке велел остановить, работников — отпустить, барка под берегом стоит — разгрузку прекратить.

К вечеру прибегает стайка воспитанников. К Трифе:

— Госпожа учительница, а говорят, что ты больше к нам не придёшь? А правда, что «Зверь Лютый» всё построенное огнём сжечь грозится? А как же мы? Мы ж учиться пришли, а ежели не будет ничего… А жить с чего? На прокорм наш — Воевода даёт. Ежели он с Мурома уйдёт… на паперть христа ради милостыню просить?