Чтение онлайн

В этот момент зазвонил телефон, и мать вышла в другую комнату. Во время ее отсутствия мальчик таинственным голосом сообщил, что незнакомец похож на отца Буллера потому, что водит автобус. Сообщение было чрезвычайно важным и порождало новые вопросы, однако Полина решила задать их, когда рядом с малышом снова окажутся двое взрослых. Однако вернувшись, мать холодно попросила ее уйти. Без объяснений, без каких-либо дополнительных комментариев, просто так — и уже через секунду-другую Полина Берг оказалась за дверью, которая тут же захлопнулась.

Конрад Симонсен заметил:

— Странное поведение. А ты не догадываешься, с чего это вдруг?

— Не представляю. Раз — и меня словно метлой поганой выставили. И что я могла предпринять?

— Уйти, как ты и сделала, ничего другого тебе не оставалось. Такое случается.

Полина Берг покраснела. Арне Педерсен уставился и потолок. Конрад Симонсен продолжил, будто ничего не случилось:

— Это напомнило мне о том, что Пер Клаусен совершил самоубийство, введя себе раствор калия. Звонили из судебно-медицинского. Кроме того, я дал указание отказаться от дополнительных экспертиз, поскольку на них впустую потратим и время, и деньги. Найдется, наверное, не один десяток личностей, которые…

Графиня прервала его. Все повернулись к ней. Нечасто кто-то решался перебить шефа.

— Симон, я могу подтвердить показания насчет автобуса. Хочешь послушать?

— Конечно. Я уже закончил.

Оказывается, позавчера случилось чудо: школьный психолог Дитте Люберт сложила оружие и согласилась сотрудничать с властями. Графиня рассказала:

— В городском совете Гладсаксе провели свое небольшое расследование: скрупулезно изучив счета Лангебэкской школы за последние два года, один из сотрудников наткнулся на три счета за телефонные разговоры с Преторией в Южной Африке и связался с оператором на предмет того, не было ли подобных разговоров во время последних осенних каникул, что и подтвердилось.

Возмущенный поведением психолога, Поуль Троульсен предвосхитил дальнейший ход событий:

— Выходит, нежелание мегеры сотрудничать с нами объясняется тем, что она просто-напросто воровка!

— Именно. Я позвонила по указанному номеру, и автоответчик сообщил, что Ингрид Люберт в настоящий момент отсутствует. Тогда я позвонила ее свояку, чтобы во всем разобраться с его помощью, ну, вы знаете, адвокату суда второй инстанции, и он оказался в высшей степени готовым к сотрудничеству. С одной стороны, подтвердил, что другая его свояченица работает в Южной Африке, являясь представителем ДАНИДы [15] , а с другой — пообещал еще раз переговорить с Дитте Люберт. Но тут начались помехи, и связь прервалась. — Она приложила к уху ладонь, словно мобильный телефон, и весьма талантливо сымитировала срыв связи. Коротко хмыкнув, продолжила: — Когда я снова до него дозвонилась, адвокат переспросил, правильно ли он понял, что за незаконное использование служебного телефона его свояченица может из ведущих психологов перейти в категорию психологов рядовых — если не реабилитирует себя сотрудничеством с полицией. Я подтвердила, что его предположения абсолютно верны. И через двадцать минут Дитте Люберт оказалась у меня в кабинете. Без адвоката.

— Ну прямо праздник души и сердца! — не сдержался Поль Троульсен.

— Ага, как на приеме у дантиста. Она, конечно, явилась в дурном настроении, но собралась с духом и призналась, что в прошлую среду действительно звонила своей сестре. В целях экономии она пришла в школу, воспользовалась телефоном в кабинете логопеда. Разговор продолжался с 13.31 до 13.54, как указано в распечатке, предоставленной телефонной компанией. На обратном пути она увидела белый микроавтобус, который сворачивал на улицу со стоянки у заднего входа в школу. Это случилось около двух часов, но, к сожалению, больше она ничего не видела, и как я ни билась, ни давила, других подробностей она не сообщила. И на этот раз не со зла.

Арне Педерсен уточнил:

— Но она уверена, что это был именно микроавтобус?

— Абсолютно. К сожалению, они бывают разных размеров. Самые маленькие рассчитаны на восемь пассажиров, а самые большие вмещают до двадцати человек. Я завтра направлю к ним домой эксперта по автотранспорту, но сомневаюсь, что из этого выйдет какой-нибудь толк.

Слово взял Конрад Симонсен.

— Теперь мы по меньшей мере знаем, каким образом жертв доставили в школу. Кто они, за что их убили и почему никто не разыскивает, нам до сих пор не известно. Версий, разумеется, множество, но ни одной из них мы пока воспользоваться не можем. Наилучшей по-прежнему остается версия, что они находились в отпуске и разыскивать их станут позже. Графиня, организуй еще один раунд опроса соседей на предмет белого микроавтобуса. И чем скорее, тем лучше.

Графиня выразила готовность заняться этим не откладывая, и Полина Берг тоже встала под ее знамена: ей представлялось, что за ней должок.

Подведение итогов закончилось. Конрад Симонсен вышел в центр комнаты. Сотрудники следили за тем, как он раскачивается, собираясь с мыслями. Затем он глубоко вздохнул и начал свою речь, по примеру Каспера Планка, с вопроса к аудитории, хотя сам терпеть не мог выступать в роли экзаменатора:

— В чем разница между казнью и убийством?

Никто не сделал попытки ответить, ибо все понимали, что вопрос он задал самому себе.

— Казнь законна, убийство — нет. Государство имеет право убивать своих граждан. Граждане же не обладают таким правом по отношению друг к другу. Человеку все равно, отрубит ли ему голову палач или задушит сосед-психопат, но как в юридическом, так и в социологическом плане разница колоссальна. Палач поддерживает общественный порядок, в то время как сосед-убийца нарушает его. И именно слово порядок в данной связи является ключевым.

Слов он произнес много, слишком много, чтобы донести до слушателей главную мысль. Возможно потому, что сам любил прямоту и последовательность в рассуждениях. Когда он наконец умолк, Графиня дружелюбно подвела итог:

— Церемония казни призвана затушевать факт простого массового убийства. Но…

Она замолчала, и слово снова взял Конрад Симонсен.

— Вот именно но! Хочу прямо сейчас напомнить вам, чтобы вы более не употребляли слово «казнь». А теперь перейдем к сложному вопросу: зачем нужно было уродовать тела? Это не вписывается в концепцию казни, наоборот, противоречит всему, что я только что сказал, следовательно, либо я ошибаюсь в отношении порядка и законности, либо преступникам стало настолько необходимо обезобразить трупы, что их не смутили возможные последствия.

— Имеешь в виду идентификацию? — поинтересовалась Графиня.

— Да, это наиболее очевидное объяснение, однако преступники знают, что раньше или позже мы установим личности погибших.

— Они хотели выиграть время, — предположил Арне Педерсен.

— Да, может быть. Во всех случаях возникает целый ряд интересных вопросов. Если ты прав, то для чего им нужно время? Преступники обезобразили лица убитых, это логично, так же, как то, что они не оставили на них одежду, — но зачем отрезать кисти рук?! В этом был бы смысл, только если бы отпечатки пальцев погибших находились в полицейской картотеке, то есть если они имели судимость. А как быть с изуродованными половыми органами, которые при идентификации личности никакой роли не играют? Подумайте об этом, обсудите между собой, когда у вас выдастся достаточно свободного времени, и сообщите мне, если решите, что нашли верный ответ или — что не менее важно — придумали новые хорошие вопросы.

Последнюю реплику Конрад Симонсен произнес уже на пути к двери. Он собирался тихо улизнуть сразу же по окончании своей небольшой речи. Но это ему не удалось. За дверью его поджидал Мальте Боруп с листком бумаги в руках. Он топтался там довольно долго, не решаясь прервать совещание, но ему пришлось подождать еще, потому что Арне Педерсен сломя голову вылетел из кабинета, оттолкнув его в сторону. Конрад Симонсен скорчил гримасу:

— Арне, что, время не терпит?

— Она позвонила мне час назад! Так, как ты и предполагал.