Чтение онлайн

Желающих не нашлось. Настроение у всех присутствующих было мрачным, мрачнее не бывает. Конрад Симонсен выглядел так, словно его отправили в нокаут. Арне Педерсен пришел в себя быстрее остальных. Он был похож на погорельца, который разгребает палкой золу в надежде отыскать уцелевшие ценности:

— Но мы по крайней мере можем объявить его в розыск за поджог.

Стараясь, чтобы голос ее прозвучал оптимистично, Полина Берг дополнила:

— Учитывая, какой интерес к этому делу проявляет пресса, мы запросто можем разместить его фотографии в СМИ.

Арне Педерсен согласился:

— Верно. У него будет не слишком много шансов, если мы одновременно возьмем под контроль аэропорт и крупные железнодорожные станции, ведь мы исходим из того, что домой он уже не вернется.

Графиня всплеснула руками:

— Минуточку! К несчастью, у меня еще кое-что есть.

Все замолчали: первым говорит тот, кто приносит печальные вести.

— Он оставил в коляске для нас, точнее, для тебя, Симон, сообщение.

Подобные карточки обычно прилагаются к букету цветов. На первой стороне было написано: Конраду. Симонсен зачитал текст на обороте:

— Дай моим малым, что плачут, свет в утешенье и песню в придачу. Что это означает, черт возьми?!

Графиня удрученно ответила:

— Я не уверена, но у меня дурное предчувствие.

— В смысле?

— Это строки из псалма Грундтвига, который называется Вздох вечерний, плач ночной.

Конрад Симонсен швырнул карточку, так что она плашмя упала на стол, словно карта, битая козырем.

— Это погребальный псалом. Думаю, нам больше никогда не удастся переговорить с Пером Клаусеном.

Пер Клаусен зарылся лицом в подушки и натянул одеяло повыше. День сегодня выдался просто чудесный. Сперва ему, правда, пришлось здорово попотеть. Он этого не ожидал, но справился отлично. Этот Симонсен, старая ищейка, теряющая нюх, притащил с собой на допрос молоденькую телочку вместо опытного коллеги. Почему он так поступил — ясно как божий день, и Клаусен решил отплатить ему той же монетой. Он купил фотоаппарат, вышел на улицу — и вот пожалуйста, не успел он сделать и двух шагов, как птичка попалась в объектив.

Клаусен распечатал фотографии в библиотеке и отослал их вместе со своими инструкциями Ползунку. Теперь остаток дня он мог посвятить себе.

Он побывал дома, в последний раз прошелся по городу своего детства.

Многое изменилось, но в его глазах улица осталась такой же, какой была пятьдесят лет назад. Асфальт такой гладкий, что любо-дорого поглядеть. Вот почему именно тут местная ребятня предпочитала играть в шарики или в «клушу и цыплят». Светлыми летними вечерами дети носились здесь, галдели, ссорились, дрались и мирились, заключали союзы и устраивали сражения. Мальчишки, шмыгающие носами, одетые в короткие штанишки и высокие яркие гольфы, красные, зеленые или синие. Девчонки в шотландских юбочках, прикрывавших сбитые коленки; юбки, когда они бегали и скакали, то и дело задирались до розовых подштанников.

Клаусен опустился на асфальт. Он снова был «клушей». Этот пожилой человек вдруг встал на четвереньки, вытянул правую ногу назад и в такой позе проскакал по улице. Прохожие смеялись, кто-то покрутил пальцем у виска. Ему было плевать. Некоторое время он посвятил поиску котов. Ну хотя бы какой-нибудь паршивый котенок объявился — так нет же. А вот в его время кошек было полно, просто кошачье царство. Днем они возлежали на крышках мусорных баков или на ступеньках подъезда, греясь на солнышке и терпеливо ожидая появления Кошачей Матушки, толстой старухи, приходившей трижды в неделю, чтобы покормить их рыбьей требухой и почесать за ухом. А по ночам коты оглашали город гнусавыми воплями, отвоевывая подруг или территорию. Когда же на улице появлялся живодер, драки и ссоры между детьми немедленно прекращались, они заключали перемирие и начинали великую миссию по спасению кошек. Каждый играл заранее отведенную ему роль. Девочки разбивались на маленькие группы и прогоняли котов, спасая их от плена и гибели, а мальчики шугали живодера из игрушечных духовых ружей и обстреливали из рогаток. Малыши обегали квартиры, сзывая подкрепление, а кто-нибудь обязательно сдирал целлулоидную оплетку с руля своего велосипеда и с помощью увеличительного стекла зажигал под машиной живодера вонючий костер. Как правило, тот был вынужден возвращаться не солоно хлебавши, ругаясь на чем свет стоит, без добычи и с шишками на затылке.

Крайнее окно на третьем этаже желтого дома. Тут жила его мать. Высунувшись в это окно, она прощалась с ним по утрам, когда он уходил в школу, и звала его домой по вечерам, когда наступало время ужина. Через стекло тянулась длинная царапина, он помнил, как она появилась. Перу было шесть, он сидел тогда на подоконнике и наблюдал за каменщиком, которого позвали подправить треснувший от мороза каменный карниз дома. Этот каменщик, здоровый веселый парень, неплохо пел печальные песни, которые так нравились хозяюшкам, что они угощали его кофе (а порой и пивом), протягивая чашки и кружки прямо из окон. И вот, стоя на лесах и набирая раствор на мастерок, каменщик увидел мать Пера Клаусена. С минуту он стоял неподвижно, а потом на всю улицу заявил, что перед ним — главная красотка дома и что он не может уйти просто так, ничего не оставив на память. Тяжелая бадья, висевшая прямо перед окном, медленно двинулась вниз, оставив на стекле длинную отметину. Ох и ругалась же мать! На самом-то деле она была рада-радешенька, Пер часто видел, как на ее лице расцветает улыбка, когда ее взгляд случайно падал на царапину.

Он долго стоял под окном, странствуя по детству, глядя на отражение неба в оконном стекле. Потом, выбирая тихие переулки, двинулся обратно.

Что ж, вот и конец пути.

Пер снял ремень, затянул его на предплечье левой руки, чтобы вздулись вены. Из внутреннего кармана достал шприц, насадил на него иглу, набрал содержимое двух ампул. И хотя в помещении было не слишком светло, игла легко вошла в вену — отличный подарок для того, кто делает это в первый раз. И в последний… Он спокойно выдавил поршень шприца до конца, закрыл глаза и улыбнулся.

Через какое-то время он услышал шаги. Кого сюда принесло? Какого черта? А потом услышал ее голос. Она звала его. Он открыл глаза. Такая красивая… В нарядном белом платье с оборками — его подарок, ей тогда исполнилось шесть. Здоровая, веселая, счастливая девочка. Он чувствовал, как по щекам бегут слезы. А потом вскочил, раскинул руки и бросился к ней. Так долго она витала где-то вдали от него, и вот теперь он снова ее обнимает. Свою малышку.

Гость Альмы Клаусен заранее навесил на хозяйку ярлык недалекой фермерши. Вдова, кроткая женщина лет пятидесяти, одиноко живущая в Тарме, — эти данные наводили Поуля Троульсена на мысли о скверном запахе из коровника, луковом соусе и повышенном интересе к сплетням и домашним заготовкам.

Поначалу он решил, что не ошибся, встретившись с уныло одетой, робкой женщиной и с ее сонным домом. Обои с огромными цветами, вышитые салфеточки под зальцбургскими фарфоровыми статуэтками — обыкновенное гнездо старой клуши.

Удобно устроившись на стуле перед кухонным столом с чашкой крепкого кофе, он принялся медленно, слишком громко и отчетливо задавать ей вопросы.

— А я предполагала, что вы уже прочли отчет о беседе со мной. Разве вы не успели этого сделать? — фыркнула вдова.

Не успели — это красиво сказано, не сочли необходимым — было бы гораздо ближе к истине.

— А почему вы полагаете, что у нас есть отчет о беседе с вами?

— В том числе и потому, что вчера вечером я битый час потратила на телефонный разговор с сотрудником отдела уголовной полиции Рингкёбинга, которому предстояло его написать.