Чтение онлайн

— Очень хороший напиток, — авторитетно констатировал Соболь, сделав второй, совсем крошечный глоток и оценивая послевкусие. — Сразу видно, что эта Руна создавалась знающим человеком и отнюдь не ради пустых понтов.

Я молча кивнул, соглашаясь с его оценкой. Алексей отставил свой стакан, положил широкую ладонь на измятый край карты и посмотрел на меня тем своим особенным, проницательным взглядом, в котором почти никогда не бывало лишнего, размягчающего сочувствия, зато всегда с избытком хватало жёсткости и точности.

— Что там произошло, Кир? — негромко спросил он.

— Что конкретно ты имеешь в виду?

— Я не знаю характера ваших взаимоотношений до конца… Может быть, я лезу совершенно не в своё дело, но… Ами сейчас активно грузит своих боевых кархов на баржи, — начал Соболь, не сводя с меня взгляда. — У вас не получилось договориться, или вы в очередной раз крепко повздорили?

Я позволил себе короткую, усталую усмешку и, не вдаваясь в лишние дипломатические тонкости, в общих чертах обрисовал ему суть предстоящей диверсионной миссии нашего бывшего инквизитора. Пока я монотонно излагал план, неотрывно смотрел на испещрённую пометками карту и с облегчением чувствовал, как рунный напиток медленно, но верно плавит тупую, давящую вязкость в моей голове, а на её месте постепенно проступает холодный, предельно неприятный, но жизненно необходимый контур тактической мысли — тот самый контур, который ты обычно стараешься отодвинуть от себя как можно дальше, пока ситуация ещё позволяет цепляться за иллюзии.

— Так что эти кочевники — наша единственная козырная карта, Лёш, — закончил я своё объяснение, постучав пальцем по столешнице. — Нам нужно просто удержать город любой ценой, пока эта карта не сыграет и не разорвёт им логистику, а для этого нам позарез нужна надёжная страховка.

— Какая именно страховка, Кир? — нахмурился он, подавшись вперёд.

Вместо лишних слов я медленно провёл указательным пальцем по бумаге, очерчивая на карте внутренний периметр старых городских стен, ведя линию по каналам, по складам, по мостам и по тем жилым кварталам, которые ещё вчера казались обычным гражданским городом, а сегодня, в моём перестроенном войной сознании, уже начали стремительно превращаться в следующий, куда более компактный рубеж обороны.

— Если они всё-таки продавят наш первый рубеж обороны, — произнёс я медленно, взвешивая каждое слово, — а они, судя по всему, вполне могут это сделать, учитывая, что их артиллерия с каждым часом бьёт всё точнее и злее, то я совершенно не собираюсь устраивать красивую, но бессмысленную героическую гибель в проломах наших внешних стен. Мы отведём во внутренний контур всех, а до этого момента мы должны будем заранее перебросить туда всё, что только можно спасти. Запасы продовольствия. Оружие. Медицину. Мы подготовим всех своих командиров заранее, чётко расписав, кто, когда и какими маршрутами отходит на новые позиции. И мы не станем называть это даже словом «отступление». Для всех непричастных это будет выглядеть просто… как более плотный и надежный боевой порядок.

Соболь замолчал, переваривая услышанное, и молчал он именно потому, что своим цепким умом сразу же понял всю подноготную моего решения.

— Тактическая перегруппировка значит… Второй периметр стен, — утвердительно сказал он наконец, не выражая ни одобрения, ни протеста.

— Называй это как хочешь, Лёш… Но мы действительно можем просто не удержаться на внешнем радиусе, если они навалятся всей массой.

— Я и не собирался спорить или кричать об этом на каждом углу, — спокойно парировал Соболь. — Потому что, если сказать подобные вещи вслух, одна половина ополчения тут же решит, что ты уже мысленно сдал город и предал их, а вторая половина немедленно решит героически и абсолютно бесполезно сдохнуть в неравном бою, сорвав любой организованный маневр.

— Именно об этом я и говорю…

Я взял свой стакан, сделал ещё один обжигающий глоток и на секунду устало прикрыл глаза, отгораживаясь от тусклого света лампы. Вкус бренди оставался всё тем же — сложный букет из цветов, обманчивой сладости, бьющей по мозгам крепости и терпкой травяной горечи. И за всем этим букетом, под слоем алкогольного тепла, передо мной медленно, во весь свой неприглядный рост, вставала простая и предельно мерзкая правда моей нынешней жизни: командиру иногда приходится тратить свои силы не на то, чтобы заботиться о красивой и триумфальной победе, а на то, чтобы хладнокровно планировать, как проиграть первый раунд помедленнее, подороже продать каждый метр земли и не дать этому локальному поражению сразу же превратиться в кровавую мясорубку для всех тех людей, которые имели неосторожность тебе довериться.

— Знаешь, что во всём этом самое паршивое? — спросил я, всё ещё не открывая глаз.

— Даже не заставляй меня выбирать из десятка очевидных вариантов, — хмыкнул капитан.

— То, что это решение — не трусость. Вот если бы это было банальное человеческое малодушие или страх за свою шкуру — я бы хоть сам себя мог легче и понятнее ненавидеть. А так мне приходится скрипеть зубами, но признавать, что это, наверное, единственно взрослое и ответственное решение из всех оставшихся.

Соболь усмехнулся, и в его голосе не было ни капли радости.

— Война вообще крайне редко оставляет человеку такое роскошное удовольствие — презирать себя за что-нибудь простое и однозначное. Обычно всё куда скучнее, грязнее и сложнее. И да, ты прав — это никакая не трусость. Это именно та специфическая форма ледяной трезвости, которую неопытные люди очень любят путать с предательством ровно до того момента, пока она не спасает им шкуру в безнадежной ситуации.

Я наконец открыл глаза, посмотрел на измятую карту, на тяжёлую руку Алексея, неподвижно лежащую на полированном столе, на свой полупустой стакан, на гранёную бутылку из Руны и, в самом конце, на тёмное окно, за стеклом которого ничего сегодня не кончалось и уж тем более ничего не обещало закончиться завтрашним утром.

— Значит, делаем так, — сказал я, возвращаясь в рабочий ритм и собирая расплывающиеся мысли в кулак. — Ами со своими людьми завтра рано утром уходит в глубокий тыл врага. А мы, не привлекая лишнего внимания, начнём тихо и методично готовить организованный отход основных сил. Проведём всё это под видом обычного перераспределения резервов. На старых внутренних стенах нужно лично проверить каждый возможный пролом, каждый пригодный склад, каждый переход и мост. Я категорически не хочу, чтобы в тот момент, когда придёт время отступать, мы бежали туда в панике, в слепой темноте и ориентируясь исключительно по памяти.

— Сделаем в лучшем виде, — без лишнего пафоса ответил Соболь, принимая задачу. — А ты сам что собираешься делать?

— А я, — вздохнул я, покосившись на бутылку с янтарным зельем, — сейчас допью свою терапевтическую лечебную дозу и попытаюсь поспать хотя бы пару часов, как нормальный человек, а не как боевой тауро.

— Какая хорошая, светлая мечта, — иронично заметил он.

Я плеснул нам в стаканы ещё немного обжигающей жидкости. Алексей взял свой стакан, одним выверенным движением допил его до дна, со стуком поставил на стол и тяжело поднялся с кресла. Уже у самой двери он на секунду задержался и обернулся ко мне.

— Кир…

— Что ещё?

— Ты ведь отдал свой командирский вокс Ами для связи? — спросил он совершенно спокойно, словно уточняя незначительную деталь.

Я молча кивнул, подтверждая.

— Тогда возьми мой, он тебе нужнее, — сказал Соболь. — А у меня ещё есть.

Он без колебаний снял своё устройство связи, положил его на край невысокого шкафа у самого выхода и шагнул за дверь. Когда я остался в кабинете один, я снова подошёл к окну и долго, не моргая, смотрел в непроглядную ночь над Белым Озером, туда, где во мраке смутно белели контуры Речных Башен. И стоя здесь, в тишине уснувшего дома, я впервые за весь этот бесконечно длинный, выматывающий день ощутил внутри себя холодную, предельно рабочую ясность.