Чтение онлайн

Я фиксировал всё это многообразие надвигающейся смерти холодным краем сознания, одновременно с хирургической ясностью понимая одну простую вещь: если мы прямо сейчас героически упрёмся в самый край дымящегося пролома и попытаемся рубиться с ними на покатом, осыпающемся граните, эта мясная лавина попросту сметёт нас к чёртовой матери одной лишь своей колоссальной инерцией. Их было слишком много, напор нарастал с каждой секундой, а у нас под ногами вместо надёжной плоской кладки уже образовалась предательски скользкая, ползущая вниз каша из битого щебня, свежей крови и едкой пыли, на которой было физически невозможно удержать равновесие под ударами, так что любая попытка упрямо стоять здесь насмерть закончилась бы гарантированно бессмысленно и, совершенно точно, бесславно. В этих условиях у нас оставался только один рабочий, пускай и психологически трудный вариант — оттягиваться глубже внутрь городских кварталов, заманивая ослеплённого успехом врага в тот самый подготовленный огневой мешок, который мы успели организовать, чтобы заставить штурмовиков умыться кровью и заплатить за каждый лишний шаг по камням Манаана гораздо дороже, чем они готовы.

— Назад! — заорал я, полностью сорвав внутренние ограничители и щедро подкрепляя свой приказ плотным пси-импульсом, так что мой голос легко перекрыл и оглушающий лязг железа, и гортанные чужие окрики, и низкий, сотрясающий землю гул надвигающейся орды. — Всем оттянуться назад на приписанные позиции, пусть лезут!

Первые ряды ургов тяжело перевалились через гребень завала, цепляясь мохнатыми лапами за крошащийся камень, привычно подставляя щиты под удары, и с ликующим звериным напором рванули вниз, абсолютно уверенные в том, что сейчас беспрепятственно вломятся в сладкую пустоту, в разорванную в клочья оборону и в панику сломленных защитников, которые не выдержали прямого столкновения и побежали спасать свои жизни. Пустоту они, впрочем, действительно получили, только совершенно иного, куда более смертоносного свойства, чем то, на которое они рассчитывали. Мы отступили ровно на ту выверенную дистанцию, которая была необходима, чтобы заставить их потерять первоначальный монолитный строй и неосмотрительно ускориться на спуске, чтобы напирающие сзади сородичи навалились на передних и безжалостно втолкнули их ещё глубже в горловину, позволяя всей этой бешеной, набитой жаждой крови и грабежа лавине втянуться внутрь расчищенного пространства. А затем Витор, недвижимо ожидавший на своей скрытой позиции у внутренней линии баррикад, резко, отмашкой сверху вниз опустил руку, и подготовленный огневой мешок оглушительно захлопнулся со всех сторон разом.

Слева, из-за баррикады из строительного мусора, слаженно и безжалостно ударила опытная «Красная Рота», работая максимально жёстко, на поражение, в то время как справа их немедленно поддержали перекрёстным огнём закрепившиеся в руинах гвардейцы Дома Джарн. С верхней кромки ещё уцелевшего участка стены и с наскоро оборудованной второй линии обороны в плотно скученную, орущую массу штурмовиков густо полетели ребристые ручные гранаты и редкие, но мощные рунные удары стоящих там Восходящих, а я сам, непрерывно сканируя взглядом пространство, поймал тот самый момент, когда сапоги первых ургов ступили ровно на тот пятачок земли, где скрывалась моя печать. Я немедленно дал команду на сброс заложенной энергии, и ожидаемого всеми классического взрыва со столбом пламени и грохотом так и не последовало. Вместо огня и привычного болезненного удара по барабанным перепонкам перед передними рядами штурмующих на краткую, почти невозможную для человеческого восприятия долю секунды беззвучно вспыхнула пустота, настолько абсолютная и глубокая, что глаз физически не мог за неё зацепиться, соскальзывая в ничто. Свирепая волна чистой аннигиляции неслышно прошла по первым телам, и эти могучие, закованные в броню воины не отлетели назад, не завопили или разлетелись на ошмётки мяса, а попросту перестали существовать в объективной реальности. Их тяжёлые щиты, мускулистые руки, оскаленные морды, сжатое оружие, клочья грязной шерсти и помятого железа — всё, что имело несчастье оказаться в зоне действия печати, было безжалостно вычеркнуто из мира, будто стёртое гигантским ластиком, отчего на месте плотной передовой цепи внезапно образовалась жуткая дыра, в которую напирающие задние ряды, уже набравшие неудержимый ход, по собственной инерции начали вталкивать всё новых и новых соплеменников, с хриплым, срывающимся от неожиданности рёвом падающих в небытие. На один краткий, сюрреалистичный миг даже привыкшие слепо переть на убой урги, обычно не страдающие избытком аналитических способностей, растерянно запнулись перед этим провалом в пустоту, и ровно этого крошечного зазора во времени нам с лихвой хватило, чтобы хладнокровно завершить свой смертельный замысел.

Я плавным, натренированным движением вызвал из Скрижали Руну-Предмет — усиленную термобарическую гранату и с силой швырнул её в самую гущу затормозившей толпы, не тратя драгоценных секунд. Критическое решение требовалось принимать здесь и сейчас. Смертоносный цилиндр, кувыркаясь, полетел в тесно сбитую мычащую массу, бесследно исчезнув между сдвинутыми краями ростовых щитов, а через мгновение внутри каменного зева грохнуло так мощно, что тугая волна раскалённого воздуха втиснула в мои лёгкие клубы пыли, невыносимый жар и тошнотворный сладковатый запах горелого мяса единым, сбивающим с ног кулаком. У меня совершенно не было ни времени, ни желания пялиться на кровавые результаты этого подрыва, поэтому я, повинуясь вбитым на рефлексы инстинктам, почти сразу же выхватил из поясной кобуры «Десницу», позволяя крупнокалиберному револьверу сухо рявкнуть у меня в руке со знакомой, даже успокаивающей отдачей, что моё предплечье компенсировало подброс ствола совершенно самостоятельно. Огромный передовой ург, уже успевший кое-как выровнять свой закопчённый щит и явно собиравшийся с размаху разрубить кого-то, после попадания пули мгновенно сложился пополам и опрокинулся на спину, будто невидимый кукловод разом выдернул из него хребет. По его бьющемуся в конвульсиях телу упрямо лезли всё новые и новые штурмовики, но деваться им в этой каменной кишке было уже абсолютно некуда, потому что осыпающиеся отвесные стены, груды трупов их товарищей, непрерывно давящие в спину задние ряды, наши баррикады и заливающие пролом сталь и огонь превратили этот участок в идеальную смертельную воронку, где их подавляющее численное превосходство перестало быть спасительным даром и превратилось в окончательный, не подлежащий обжалованию приговор.

Я извлёк гильзы из опустевшего барабана револьвера и почти без паузы применил последовательно две Руны. Огненный Пилум растянутый на максимальную площадь накрыл наступавших, а Ледная Звезда проделала в напирающей колонне, покрытую инеем просеку. После я перехватил висящую на тактическом ремне плазменную винтовку и, не тратя времени на долгое прицеливание, нажал на спуск, посылая в копошащуюся толпу узкий, ослепительно яркий огненный росчерк. Этот концентрированный луч жёстко прошил пространство пролома, мне самому пришлось на миг рефлекторно отвернуть лицо от обжигающего кожу жара, превратившего воздух в плазму. На такой минимальной дистанции, в давящей тесноте и висящей плотной пеленой каменной пыли, высокотехнологичное оружие работало, как предельно эффективный утилитарный инструмент, вроде промышленного резака, который просто вовремя дотащили на нужный участок фронта и теперь планомерно использовали по прямому назначению. Неотвратимый луч прошёлся по скученной, потерявшей управление массе на уровне груди, аккуратно срезая тех штурмовиков, кто уже почти сумел перевалиться через обломки на внутреннюю площадку, и там, где ещё секунду назад напирала монолитная, давящая своим весом живая стена, в одночасье осталась лишь дымящаяся, обугленная и истошно орущая каша из расплавленного металла и горящих заживо тел. Лишь один из прорвавшихся ургов, опалённый до полной неузнаваемости и лишившийся половины лица, всё ещё слепо попытался сделать шаг вперёд в нашу сторону, будто на одном только животном упрямстве можно было перешагнуть через температуру плазмы, но его ноги немедленно подкосились, и он мешком повалился лицом прямо в окровавленный щебень, доказывая, что в такой безжалостной механической мясорубке даже самая несгибаемая звериная воля иногда с размаху натыкается на свой физический предел.

Не прекращая вести огонь, я краем глаза постоянно, с болезненным напряжением считывал общее поле боя, прекрасно понимая, что в такой неконтролируемой свалке упустить тот самый неуловимый момент, когда что-то начинает идти не по плану, означает мгновенно потерять вообще всё. Мой взгляд скользил по линии соприкосновения, автоматически фиксируя, где именно бойцы «Роты» держат натиск уверенно и хладнокровно, а где они уже начинают опасно вязнуть в ближнем бою и срочно нуждаются во фланговой поддержке, где гвардейцы Джарн намертво упёрлись в груду обломков и не могут физически продавить лезущего на них врага, а где они, наоборот, на волне горячки слишком далеко рванули вперёд, отрываясь от соседей и рискуя попасть под фланговый сминающий напор. Я видел, как особо проворные урги пытаются просочиться не через заваленный трупами центральный разрыв, а по ещё более крутому, осыпающемуся боковому склону, вгрызаясь когтями в камень и тяжело подтягивая друг друга на уцелевших щитах, и замечал, как кто-то из наших ополченцев уже тяжело осел на задницу, контуженный близким разрывом, ослеплённый пылью и парализованный животным страхом, понимая, что его сейчас нужно либо рывком поднимать на ноги, либо хладнокровно перешагивать, пока он сам не превратился в неподвижную часть этой растущей кровавой кучи. Городской бой в таких узких, зажатых стенами местах никогда не бывает красивым или возвышенным, он всегда остаётся предельно тесным, удушливо грязным и физиологически конкретным, сводясь к очень простым истинам. Тебя бьют изо всех сил все чем могут, ты бьёшь в ответ, кто-то совсем рядом истошно орёт на одной высокой ноте или уже захлёбывается собственной кровью, или уже мёртвый цепляется за сапоги и мешает ещё живым перемещаться.

Сквозь грохот выстрелов я слышал, как Витор безостановочно гонит своих бойцов вперёд короткими, рублеными, как удары топора, командами, не тратя ни грамма драгоценного дыхания, ни доли секунды на лишние эмоциональные интонации или ободряющие речи. В этом дымящемся проломе он, казалось, прямо на ходу заново перековывал нашу «Красную Роту» под безжалостные реалии контактного городского боя, силой своего авторитета заставляя людей непрерывно двигаться, уклоняться от выпадов, резать плоть, снова смещаться с линии атаки и не позволяя поиски личной доблести, которая здесь была абсолютно неуместна. Даже холёные гвардейцы Джарн, которые в первые секунды штурма явно до смерти испугались самой нашей идеи добровольно впустить такую огромную массу дикарей внутрь периметра и, наверное, уже успели мысленно попрощаться с собственными жизнями, спустя какие-то полминуты ожесточённой рубки резали врага ничуть не хуже самых матёрых, насквозь прожжённых наёмников, просто потому, что иного выбора им никто не предоставил, а голый инстинкт самосохранения, щедро подкреплённый убедительным примером работающих рядом соседей, в очередной раз оказался самым доходчивым и эффективным учителем.

499

Внезапно один из самых крупных ургов всё-таки сумел прорваться сквозь наш заслон значительно глубже остальных и с разбегу наскочил прямо на меня, занося окровавленный тесак для рубящего удара. В его расширенных, налитых кровью глазах плескалось совершенно тупое, почти религиозно-счастливое бешенство вырвавшейся из клетки твари, которая после долгих мытарств наконец-то дорвалась до живой, пульсирующей цели и уже предвкушающе считает свою законную долю пролитой крови. Я чётко понимал, что выстрелить ещё раз из револьвера или вскинуть висящую на ремне винтовку банально не успеваю, поэтому, повинуясь наработанному рефлексу, просто текуче шагнул в сторону, впритирку пропуская его сокрушительный удар мимо себя, и одновременно с этим движением с силой всадил свой иллиумовый клинок ему под плечо, целясь ровно в уязвимое место, где грубая пластинчатая броня расходилась на стыке, оставляя узкую, не прикрытую металлом щель. Взвыв от боли, ург конвульсивно дёрнулся всем своим грузным телом, болезненно зацепил меня жёстким щитком локтя, и в эту секунду мы оба предсказуемо поскользнулись на покрывшемся кашей из щебня и крови уклоне, так что я на какой-то жуткий, растянувшийся миг почувствовал, как мой правый сапог предательски уходит вниз по мокрому камню, грозя опрокинуть меня на спину. В следующий же момент оседающего врага мощным толчком сзади смёл кто-то из подоспевших бойцов Витора, и я, восстановив баланс, уже совершенно не думал о поверженном угре.

Но стоило мне выровнять дыхание, как сразу же за этим коротким столкновением слева от меня что-то в нашей линии обороны опасно просело и подалось назад. Двое жилистых ургов, вооружённых длинными алебардами с крюками, всё-таки успели незаметно протиснуться не в плотно забитый трупами центральный разрыв, а по осыпающемуся, скрытому дымом боковому склону, и один из них уже с пугающей скоростью тянулся своим зазубренным лезвием к шее нашего молодого стрелка, который слишком сильно увлёкся непрерывной стрельбой вниз по толпе и совершенно не видел, что буквально в полутора метрах от него из пыли выросла скалящаяся чужая морда. Не тратя времени на предупреждающий крик, который всё равно потонул бы в грохоте боя, я рывком сорвал с разгрузки гранату, на этот раз уже самую обычную, осколочную, и точным броском швырнул её почти под ноги им обоим, заставив металлический цилиндр звонко удариться о камни. Взрыв ударил хлёстко, разлетевшейся каменной крошкой мне ощутимо резануло открытую щёку, а когда порыв сквозняка отбросил густой сизый дым в сторону, атакующих ургов на том уступе уже не оказалось. Чудом спасённый стрелок, ставший от пережитого потрясения белым, резко оглянулся на меня, судорожно разинул рот, явно собираясь то ли поблагодарить, то ли что-то испуганно прокричать, но я, не позволяя ему выпасть из рабочего ритма, лишь коротко и властно махнул ему опущенным стволом вниз, в сторону продолжающегося избиения.

— Давай дальше, не отвлекайся!

Эта первая, казавшаяся несокрушимой волна штурма захлебнулась в собственной крови гораздо быстрее, чем, наверное, в глубине души ожидали даже мы сами, готовя эту встречу. И произошло это вовсе не потому, что свирепые урги внезапно испугались смерти или разом разучились остервенело лезть на стены, а исключительно оттого, что им осознанно дали то, чего они так страстно хотели. Иллюзию нашего панического отступления и сладкую надежду на лёгкий прорыв в город, чтобы затем одним резким ударом превратить их собственную звериную жадность до быстрой победы в захлопнувшуюся мабланоловку. Те штурмовики, кто на адреналине влез на наши позиции первыми, банально не успели ни развернуться в боевые порядки, ни построить мало-мальски внятную круговую оборону, в то время как те, кто слепо напирал на них сзади, своим колоссальным весом попросту додавили передовые ряды прямо на нашу выставленную сталь, острые осколки гранита, выжигающий огонь плазмы, кинжальный огонь крупного калибра пулемётов паромобилей и на их собственный же завал, лишая любого маневра. Спустя всего полтора часа интенсивной бойни внутри дымящегося пролома уже возвышалась бурая, изломанная в неестественных позах куча из мёртвых тел, расколотых щитов, переломанных копий, каменных обломков и всё ещё стонущих раненых, которые теперь сами, своей агонией и телами, непреодолимо мешали собственным задним рядам идти вперёд, поскольку каждый новый шаг наступающим приходилось делать по чему-то отвратительно скользкому, податливому, нестойкому и ещё буквально пару минут назад бывшему живым, дышащим существом.

И всё-таки, когда эта бьющаяся в конвульсиях масса окончательно перестала дёргаться и беспомощно распалась на отдельные, обречённые на добивание куски, по нашим измотанным рядам прокатился короткий, почти судорожный, синхронный выдох облегчения. Это было отнюдь не победное торжество и не светлая радость выживших, а лишь инстинктивная, чисто физиологическая уступка измученного организма, которую позволяешь себе сделать после звука отбоя, сбрасывая запредельное мышечное напряжение. Мы всё-таки устояли, пускай уже и не на самой внешней стене, участка которой больше попросту не существовало в природе, а глубоко внутри её пролома, балансируя на краю собственной рукотворной мясорубки, в которую превратили этот проход. Опустив дымящееся оружие, я стоял на негнущихся ногах, тяжело, со свистом втягивал в себя испорченный гарью воздух, чувствовал на пересохших губах солоноватый привкус извести вперемешку с брызгами чужой крови, неотрывно смотрел на плотно забитую изувеченными телами щель и на одно очень короткое, обманчиво светлое мгновение действительно поймал себя на успокаивающей мысли, что враг, по сути, сам надёжно заткнул свой вожделенный вход горами собственной падали и теперь, быть может, на какое-то время просто захлебнётся в своём собственном сбившемся темпе, давая нам передышку.