Чтение онлайн

– Час ночи, милые, – сказала она, приоткрыв дверь. – Вы что же рожать? А у нас ремонт.– Какой еще ремонт? – возмутился я, про себя кляня трусливого таксиста.– Ремонт, как у людей, – продолжала нянечка. – Да ты не кипя­тись. Здесь еще и врач у нас дежурит. Сейчас мы ее разбудим. А как же, у нас тут все предусмотрено.

Появилась врач и увела Женю. До предела разволнованный, я ходил по холлу, забрызганному побелкой. Нянечка в своем закутке налаживала чай. Снова появилась врач, уже причесанная и подтянутая.

– Ради бога, не волнуйтесь вы так, – сказала она мне. Успели вы хорошо: может начаться в любую минуту. Поэтому я ее там, в кабинете уложила и вызвала "скорую", они будут с минуты на минуту.

В "скорой" уже другая женщина-врач, скептическая и грубоватая, спросила прокуренным голосом:

– Небось из гостей, подмосковные?– Из гостей, – покаянно вздохнула Женя.– И пила, небось?– Пила, конечно. Что же за гости, если не выпить. – шалила Женя. Ее смешило это ночное приключение, как история бедного мостиль­щика Гоузки, и я снова страшился, что от смеха все начнется раньше, чем мы доберемся... Вдруг лицо Жени побледнело, и глаза сделались большими и тревожными. – Ничего я не пила. Пожалуйста, доставьте нас в роддом на Арбате, я сама там родилась.

– Коля, запроси-ка Грауэрмана. Скажи, что они у нас ближе всех. Держа баранку одной рукой, шофер взял трубку рации...

– Берут, – сообщил он результат запроса. – Крепись, милая, путь туда неблизкий. А вот мы сейчас с ветерочком, да по осевой!..

Озаряя тротуары всполохами синего света, мчались по ночной Москве.В три часа ночи, неся узел в шубой, платьем и сапогами, я вышел на Арбат и направился в Староконюшенный. У театра меня остановил постовой, подозрительно косясь на узел с одеждой. Меня трясло. Я протянул милиционеру два наших паспорта. Тот понял и улыбнулся немного виновато... Мне открыла Надежда Максимовна.

– Господи! – сказала она. – Мы вас три дня ждем. Я уже ехать к вам собралась утром.

Только на десять лет Надя была старше Жени, но и теперь еще оставалась за маму младшей своей сестре... Они не были похожи. Ши­рококостная и сероглазая Надежда была в отца, комбрига Максима Снежина. Женя была довольно точной копией мамы и тети Ларисы. Вероятно, это и обернулось сейчас для нее нелегкой задачей рожать двойню. Надежда уложила меня на кушетке в бывшем Женином за-шкафье в проходной комнате. Мне не спалось. Я лишь на минутку-другую забывался, и тут же меня будила тревога. Открывал глаза и снова видел в слабом свете от уличного фонаря Женин стол и ее фото­графию в рамке на стене. И никак не мог одолеть разумом болевое чувство вины. Совсем недалеко отсюда Женечка принимала сейчас в одиночку главную муку того, что было у нас общим. Я никак не мог ей помочь, и это казнило меня, приводило к саднящей боли у основания ключиц... Я старательно уводил себя от тревожных мыслей, пытаясь думать о Жене с фотографии на стене. Сейчас она неразличима была рядом с яркой полоской света на обоях, но я хорошо знал и очень лю­бил эту фотографию шестнадцатилетней московской школьницы, го­товившей уроки за этим вот столом и не подозревавшей, что в неведо­мой Благовещенке какой-то там Санька Величко дерзко создает проект атмосферно-электрической станции, словно бы только затем, чтобы в конце концов с нею, Женькой Снежиной, встретиться и родить общих детей.Поразительно различны были устремления, реалии и вообще ми­ры юности – моей и Женькиной... Здесь вот, совсем недалеко от дома, Музей Изобразительных Искусств, любимейшая "Пушка" Жениного отрочества, где хранителем работал Андрей Жестев, муж Жениной сестры. "Все в моей жизни по-настоящему там началось, Санечка. И как-то поразительно слито с судьбами двух девочек, Марины и Аси Цветаевых, будто они мне родные!.." То было время, еще при живом вожде, когда им с Надеждой стало уже совершенно ясно, что никогда и ни в чем не были виноваты перед народом их родители. Андрей Жес­тев открывал девочке и самое Музей имени Пушкина, выстроенный силой духа профессора Ивана Цветаева, и поэзию Марины Цветаевой. Первые свои стихи написала лет в пятнадцать-шестнадцать, будто свечку зажгла от неугасимой свечи Марины. Как от ветра прячут пла­мя, никому не показывала до поры, даже Андрею Васильевичу... Вот таким естественным, через запасники и залы "Цушки" был путь Жени Снежиной на филфак МГУ. Детская игра "вживания в музеи" перерос­ла в ненасытную жажду к гуманитарному богатству мира.Нет, не уводил меня образ юной московской школьницы от глав­ной мысли, а прямо к ней и привел!.. Мысль моя отказалась завернуть с Волхонки на Моховую и войти в Университет, а прыгнула прямо к вестибюлю или приемному покою роддома имени Грауэрмана, где Женя принимала на себя всю муку, и это было для меня сейчас таким очевидным нравственным уроком. "Да, это так, – думалось мне в тре­вожной ночи. – Только принимая на себя муку и ответственность, можно что-то породить и создать в этом мире... Женечка, милая моя, ты только перетерпи и вынеси то, что выпало на твою долю! Увидишь, я стану достоин твоего урока..." Я всегда созна­вал и признавал нравственное превосходство Жени....Меня все же сковало коротким сном. Так сковывает настойчи­вый мороз беспокойную речку – крепко и напряженно, пока вздымаю­щийся бугром лед не расколется трещиной и не хлынет снова поверх льда беспокойная та водица. Я резко проснулся и вышел в коридор к телефону. Было семь. Мне сонно ответили, полистав списки, что Ве­личко еще не родила... В восемь я натыкался в телефоне уже только на одни частые гудки. Не выдержав, собрался и вышел на сонный мороз­ный Арбат."...Москва – моя Галактика, мой Млечный Путь – Арбат..." -Жениным голосом звучали в моей голове ее же стихи.Очно мне тоже ответили: "Еще не родила". Я не знал уже, что и думать. Часа три меня носило по всему "околотку" между Арбатом, Волхонкой и Манежной площадью. Ночные маршруты моего вообра­жения днем беззаветно продолжали мои ноги. Мысли же мои теперь были коротки, тревожны и почти бессвязны... Наконец я услышал: "Родила двух девочек. Состояние удовлетворительное". Эти слова сна­чала перепугали тем, что резко отличались от прежнего "не родила". Лишь через несколько секунд они как прихлынувшей горячей кровью наполнились счастливым смыслом. И тревога сменилась несказанной радостью.Я позвонил Надежде Максимовне на работу и помчался на Бау­манский рынок за гвоздиками. Можно уже было начинать суету: поку­пать одеяльца, пеленки, кроватки. Или, может быть, им хватит пока одной на двоих? Гвоздики были чудные – белая и две розовых. Мне вынесли Женину записку: "Марья Александровна, Дарья Александ­ровна и я витаємо нашего батька Сашка! Санечка, мой милый, о вто­рой кроватке пока не беспокойся. Дочки привыкли спать вместе, по­спят и еще в одной общей. Остальное, пожалуйста, по списку. Спасибо за цветы". Мы с Женей, оказывается, думали об одном и одинаково! Ожидая в приемной весточку от Жени, я как раз варьировал расста­новку мебели в трамвае... Еще раз перечитал записку. Украинское сло­во "витаемо" вдруг обожгло напоминанием о смертельной опасности, которой подвергались в эту ночь Женя и дочери. В слове этом для меня вдруг явственно проступило латинское "вита – жизнь". Так что "витаємо" звучало как "самой жизнью приветствуем!"

Там же, в приемной роддома, я осознал, что юность моя кончи­лась, что я вступаю в новую очень ответственную полосу своей жизни. Я прекрасно помнил свои клятвы, данные Жене минувшей ночью, и они не показались мне при свете дня ни наивными, ни лишними. Я го­тов был всем сердцем принять новую жизнь.Теперь, иногда перебирая в памяти счастливейшие миги нашей совместной, лучше сказать, общей жизни, я думаю: какой же ярчай­ший? Не этот ли в приемной Грауэрмана? Нет, было что-то еще краше. Не тогда ли, когда бережно принял из Жениных рук из такси два бес­ценных свертка и поднялся наверх в комнату-трамвай? Женя разверну­ла их на тахте, и я увидел два копошащиеся, немного сморщенные и красные тельца. Сердце мое сжалось при этом... Так когда же? Знаю точно, что это относится к периоду рождения дочерей.Вот оно!.. На второй или третьей неделе жизни Маши и Даши мы с Женей уже привычно поднимались среди ночи по их первому же зову. Они отличались характерами. Маша была требовательная и своенрав­ная, пока своего не добьется, не утихомиришь. Даша – немного поус-тупчивее, хотя и очень горяча в гневе. Зато уже тогда Дашка любила отцовские байки и потому молоко получала второй... В тот раз я был послан Женей за чем-то то ли в кухню, то ли в ванную, унести или принести что-то. Возвращаясь, я подошел к белой двери комнаты-трамвая с ручкой синего стекла и поразился невозможной умиротво­ренной тишине, хотя всего минутку назад спеленутая мною Дашка в очередной раз гневно требовала справедливости. А тут вдруг – тиши­на... Я открыл дверь и уже не мог шелохнуться от желания продлить неповторимый миг. На краю тахты, безмерно счастливая, прямо-таки вся светящаяся, Женя кормила сразу двух своих крошек, держа их ва-летиком перед собой на двух руках.

Вот сколько себя помню, с детсада буквально, слышали мы это имя: "Бердышев... Бердышев..." Будто бы он был царь и бог в нашем Си нявине.

– Князь – самое точное определение. Так уж повелось в маленьких городках, вроде нашего, что руководитель самого .крупного предприятия был фактически полным хозя и ном в городе.

– По какому праву?

– Фонды. Город оказывался на содержании у такого предприятия иего директ о ра.

– А откуда брались директора?

– Как правило, получали вотчину. При всем моем уважении к Владиславу Петров и чу Бердышеву, нужно сказать, что он такой вот, на­следный князь. Его отец Петр Ив а нович Бердышев с маузером в руках устанавливал в двадцатые годы советскую власть в сре д неазиатских республиках. Позже, до самой пенсии, был на ролях секретаря в нацио­нальных компартиях, рука Москвы... По неписаным законам номенкла­туры, сын такого деятеля п о лучал вотчину. Чем крупнее был отец, тем ближе к Кремлю располагались владения сына. Сыновья Суслова и Усти­нова, например, были директорами оборонных НИИ в Москве. Бе р дыше­ву Владиславу Петровичу полагаюсь Подмосковье.

Действительно, наследные принцы. А если такой наследник не справлялся?

Ничего особенного. Такого просто понижали в должности. Уна-стоящих князей ведь тоже случалось, что сынок проматывал отцовское наследство. Наш синявинский князь оказался как раз очень крепким и та­лантливым человеком. Мы еще встретимся с ним на страницах нашего повествования... При нем институт и город вышли на самый высокий уровень.

– Послушай, а мог ли в этом рабоче-крестьянском государстве кто-то от "сохи", без н а следования стать директором? – Мог. За большие заслуги. Вот наш знакомый Георгий Иванович Стаднюк года ч е рез три после моего ухода в цех сделался директором родственного НИИ в Саратове. У него к тому времени было уже че­тыре ордена – Ленин, Знак Почета и два Трудовых Зн а мени. И по-прежнему сжигала его жажда стать Героем и Лауреатом... – А наследный князь Бердышев мог бы пойти выше, то есть по­ближе к Кремлю? – Да. Но здесь заслуги требовались очень и очень значительные. Просто хорошо работающий институт такой заслугой не был. Нужно было достижение мирового кла с са, да такое, чтобы "супостаты" по­том лет десять пыжились, как это оказалось с н е ож и данным прорывом Королева в космос. – Управляемый термоядерный синтез на основе уип-эффекта для этого сгодился бы, пра в да? Почему же ты сразу в сентябре 63-го не предложил это Бердышеву вот при той с а мой вашей встрече? – Что ты, Дарья, он бы тогда меня в порошок стер! Какие-то фантазии вместо дела, когда прибор под шифром "Эллинг" не идет в заводском производстве!.. С таким же у с пехом я мог бы ему предло­жить вечный двигатель.

– Тогда я ничего не понимаю, папочка. Начальник лаборатории Пе-ресветов увидел пе р спективы твоего открытия... – Предполагаемого открытия, Дарья Александровна! – Пусть предполагаемого. Даже филолог Снежина видела эти пер­спективы. А д и ректор НИИ. доктор технических наук не видел. Не по­нимаю. – Ничего удивительного, потому что эти двое видели сердцем. Фи­зик от Бога, П е ресв е тов интуитивно чувствовал мою правоту. А Женя, гениальная жена, просто верила в мой талант. Вот и все. Чтобы убе­дить Бердышева, нужно было иметь уверенные эк с периментальные под­тверждения того, что схлопывание плазмы не есть бред. Вот за это мы с Пересветовым и принимались в год твоего с Машкой рождения.

Глава 7. СЕМЕЙНОЕ СЧАСТЬЕ

С помощью сварочного пинцета Рябинкин вживлял внутрь ваку­умной камеры сверкающей никелем и золотом узелок, материализо­вавший в себе долгие мои раздумья по вечерам в "'рабочем углу" на кухне и большие хлопоты самого Рябинкина на протяжении двух по­следних месяцев. Зазвонил телефон, я снял трубку и услышал негром­кий и такой родной голос:

– Добрый вечер, Александр Николаевич. Мы звоним из проход­ной.– Догадываюсь. Погуляете немного в сквере? Мы еще не завер­шили даже сборку.– Хорошо. К трубке тут рвутся две какие-то маленькие зверушки. Вот послушай. – Папа!.. Сегодня у нас в саду... – услышал я Машин голосок. – Да не хватайся же, Дашка! Ой, я все забыла! Вот сама теперь и говори, если такая умная.– Папочка! – звонко начала Даша и вдруг задохнулась от волне­ния. – И я... Тоже забыла... Все! Поговорила.

Вешая трубку, все трое там, в телефонной кабинке на проходной, от души хохотали. Меня, как магнитом, потянуло за проходную.

– Вы идите, Александр Николаевич, со сборкой я и сам управ­люсь. А включаться станем завтра и без спешки. Это уж дело святое. Завтра я тоже смогу поработать вечером.

"Должно же наконец что-то получиться, – подумал я, покидая ла­бораторию. – Сколько можно, одни неудачи!" Чтобы не спугнуть такими мыслями капризное счастье, неслышно поплевал за спиной у Ря-бинкина через левое плечо... Спускаясь по лестнице, все же чувствовал небольшую досаду. Можно ведь было бы и сегодня "'включиться", если поработать до упора. У Жени неприсутственный день, и дети при ней, и в кои-то веки удается вырваться из цеховой круговерти! И Рябинкин ради меня вышел во вторую смену... Ну, Женечка, тоже мне вдохнови­тельница, тоже мне муза электроники!