Чтение онлайн

– Что-то есть в восьмом канале, Александр Николаевич! – и об­радовано, и с сомнением сказал Рябинкин.

"Что-то" оказалось чуть приметным искривлением вместо привычной гладкой линии на экране.

– Так. Это при длительности импульса в две десятых микросекунды. Жаль, что наш генератор не может дать импульсы короче. Увеличьте давление гелия в два раза, Владимир Петрович...

Прогиб кривой на экране восьмого канала стал явственнее. Это еще далеко не было "веществом звезд", но впервые датчик уплотнения откликнулся, и у меня немного поднялось настроение. Навскидку -здесь примерно одна сотая от плотности воды. Не бог весть, какое дос­тижение, но для начала сгодится!.. В десять раз увеличиваем магнитное поле. От магнита потянуло запахом горелой изоляции. Ничего, милый, потерпи – разряд! Вот те раз, эффект исчез, как не бывало! Что еще за притча?.. Первым опомнился Рябинкин, глянул на часы и ахнул:

– Александр Николаевич, а дети! Уже десять часов.

Я рванулся к двери. "Только бы они никуда не ушли, мои не­смышленыши! – подумалось панически, – Только бы не ушли". Вах­терша, увидев мою перекошенную физиономию, улыбнулась:

– Не волнуйтесь так! Девочки рисуют у нас в караулке. Очень хо­рошие у вас дети – такие спокойные!

– Спасибо вам! – радостно рассмеялся я.

...Когда вышли в черноту ночи, электронные часы над входом показывали 22.30, и где-то в сосновом бору гулко грохотала, прибли­жаясь к станции, электричка.

– Помчались, ребята! – закричал я, подхватывая девчонок на ру­ки. – Может быть, мы сейчас встретим свою мамочку.

Мы вбежали на перрон, когда поезд только замер, и медленно стали гаснуть три его ярких глаза. И тут же столкнулись с Женей, и она замерла от неожиданности и спросила испуганно:

– Что такое? Что у вас случилось? Почему вы здесь?

– Мы идем с папиной работы, мамочка, – гордо заявила Даша, и этим было все сказано.

Дома выбитые из колеи дети разошлись не на шутку. Они с виз­гами носились по квартире, наотрез отказались от ужина и ссорились за право первой встать под душ. Я рвался помочь, но Женя сказала:

– Иди себе, милый. Ты уже помог, нечего сказать!

Я сидел на кухне в своем "рабочем углу", привычно положив пе­ред собой лист чистой бумаги и авторучку. Соседи, досмотрев телеви-зор, пили чай, весело делились впечатлениями от похождений четырех танкистов и их собаки. Посматривали они на меня не без насмешки... Как же стыдно быть неудачником! – думалось мне горестно. – Прав Матвеев – нужно молиться одному богу. Кажется, он подозревает, что я бегаю в лабораторию Пересветова в надежде наскрести материал для диссертации... Ужасно стыдно! Не будет ли сегодняшний полууспех вообще пределом, этаким потолком достижимых уплотнений? Тогда всему конец. Для реакции термоядерного синтеза в смеси дейтерия с тритием требуется минимум десять плотностей воды".В этот вечер белый листок у меня так и остался чистым. Не было уже никаких идей по совершенствованию нашей установки. Ушли на покой соседи, затихли голоса детей и Жени в комнате. Я вошел ти­хонько. Женя лежала ничком, обнимая подушку. Спросила, не подни­мая головы:

– Ну, хоть получилось у вас что-нибудь стоящее?

Соблазн похвалиться полууспехом был велик. Так и подмывало сказать, что еще на один порядок величин удалось приблизиться к це­ли. Пока это не "солнышко в ладонях", но ведь еще не вечер...

– Путного ничего не получилось, – сказал я тускло. – Сажа бела.– Жаль, что дети маялись впустую четыре с лишним часа. Причи­на хоть ясна тебе? Когда теперь выйдете на новую серию опытов?

Промолчать или сказать о полтавских "сватах"? Теперь-то уж надолго наступил конец нашим с Рябинкиным "полетам"! Нелетная будет погода, пока технологическая документация на "Эллинг" не бу­дет переведена в Полтаву.Утром приехала Надежда. Сестры не виделись месяц, но казалось, их разлука длилась годы. Машка и Дашка тоже неистово радовались тетке. Да что там, даже соседка Татьяна и та оттаивала при встрече со спокойной и демократичной ткачихой с Трехгорной. Вскоре по квар­тире распространился аромат слив, кипящих в густом сиропе... Этот запах возвратил меня во времена четвертьвековой давности, в осень 44-го. Вырвав меня из детдомовского полубытия, бабушка вернулась в Благовещенку, и я впервые в жизни увидел дерево, облепленное спе­лыми беловато-сизыми сливами. Вот только варенье тогда не вари­лось, не было сахару, а сушила бабушка зрелый чернослив в зеве разо­гретой печи, и те разогретые сливы пахли так же, как сейчас.

– Саша, ты собрался? – спросила Женя. – На электричку не опо­здаем?

Она была одета в свое "королевское" пальто, купленное два года назад после памятного коктебельского лета в "татарском домике". Оно очень шло Жене. Соседская дочка однажды воскликнула: "Тетя Женя, сейчас по телику показывали встречу английской королевы, на ней было точно такое пальто!" С тех пор оно "королевское".

– Привезите из Москвы что-нибудь интересненькое, – попросила Даша, мечтательно щурясь.

Я невольно нащупал сквозь полу пиджака на груди плотненькую пачку из десяти сторублевок. "Жаль, что не достает двух сотен, – по­думалось мне. – А то ведь и привезли бы!"В электричке Женя раскрыла свежий номер своего "родного журнала". Подготовленные ею материалы появлялись далеко не в каждом его номере, но каждый новый номер этого яркого молодежного изда­ния Женя прочитывала от названия до списка редколлегии. По тому, как часто хмурилось ее лицо, я понимал, что не все ей там нравится. Что ни говори, а журнальчик этот пустяковый. После рождения детей и трехлетнего отсутствия она не смогла вернуться в прежний свой "толстый" журнал.

– Приехали, – сказала Женя и, сложив пополам, сунула журнал всумку. – Кстати, Санечка, возьми вот это. Здесь двести пятьдесят. Одолжила под будущий гонорар. В мартовском номере "Иностранки" пойдут мои переводы африканских поэтов. Да не смотри ты так испу­ганно, не знаю я суахили, переводила по подстрочнику, разумеется. Надеюсь, кое-что тебе даже понравится.

Профессор Ивашечкин жил на Ленинских горах. Мы нашли уют­ную улицу и громадный дом с обильной лепкой на сельскохозяйствен­ные темы со снопами, яблоками и мощными виноградными гроздьями. В невиданно чистом подъезде дежурная пристрастно выяснила к кому мы идем, и только тогда нажатием кнопки на своем столе распахнула лифт. Я отметил про себя, что в такой лифт войдет и рояль. Открыл нам седой подтянутый мужчина лет шестидесяти. Взгляд его серых глаз, не по возрасту живой, задержался на Женином лице. Спохватив­шись, он быстренько глянул и на меня, будто прикинул, а стоит ли мне продавать свой "Рениш". Жестом пригласил войти.В гостиной в окружении старинной мебели стоял темно-коричневый "Рениш". Казалось, он насторожился при нашем прибли­жении. Он не мог еще поверить, что будет продан и увезен. Мы с Же­ней переглянулись – инструмент выглядел отлично. Хозяин открыл клавиатуру и поднял верхнюю крышку. Пахнуло духом старого благо­родного дерева. Профессор бойко заиграл какую-то опереточную ме­лодию. Инструмент звонко запел, сочно и бархатисто зарокотал.

– Концертное фортепиано для гостиных – факт, а не реклама!
– сказал профессор. – Не всякий даже и рояль потягается с ним, уж по­верьте. Я бы и сам до веку бренчал на нем, да делать нечего – внучок надумал покупать японскую "технику", а инструмент ему подарен, так что я не вправе противиться. Сами вы играете, Евгения Максимовна?– Нет, – улыбнулась Женя, – но инструмент попадет у нас к на­стоящему музыканту.– Сколько ему лет?– Скоро пять. Это дочь.

– Да, вот и мы на внука такие же надежды возлагали.

Взгляд профессора не отрывался от Жениного лица. Меня это сердило, но вместе с тем я с гордостью отмечал, что Женя нисколько не смущена разглядыванием. Спокойно и ровно излучает свет одухотво­ренной красоты. Немудрено, что старик не может оторвать взгляда...

– Вы мне нравитесь, ребята! – улыбнулся хозяин. – Честно признаюсь, не хотелось бы отдавать такой инструмент кому попало. Я даже и справки через своих пациентов из Синявино о вас навел. Вы электронщик, Александр Николаевич, может быть нам удастся с вами и посотрудничать? Мне нужна кое-какая аппаратура по стимуляции сердечной мышцы.– Жаль, но я неважный радист, – честно признался я.– Но фортепьяно-то хоть купите? – шутливо обиделся профессор.– Струмент возьму! – подыграл я. Вынул пачку денег, и отстегнув от нее полусотенную, протянул профессору. Тот, не считая, положил деньги в карман куртки и позвал жену:– Федосевна, кати сюда свое угощенье! Обмоем сделку. Я выгод­но продал наши старые дрова.

Худенькая седая женщина вкатила накрытый столик. Немного сердясь, покачала головой: экий балабол!

– Фортепьяно заберете, когда вам будет удобно, – сказала она мне. – Здесь за углом на проспекте есть магазин-салон, там можно с грузчиками договориться.

Марина Федосеевна когда-то была очень красивая женщина. Ме­ня обожгло вдруг: скоро и мы с Женей станем такими вот старичка­ми... Женечка, полыхающая сейчас от рюмки коньяка и от удачной своей покупки, будет седой и худенькой старушкой, и только дивный разрез ее глаз будет выдавать в ней прежнюю красавицу. Остро почув­ствовал я упругий ход несущего нас времени, неостановимый, как па­дение темно-зеленой массы Буредана... Мимолетное схлынуло, вместе с истовым желанием успеха пришла горячая и ободряющая мысль: "А не прячется ли настоящий эффект схлопывания плазмы в области еще более коротких импульсов? Может быть, он показал нам вчера только кончик своего хвоста..."...Вышли на засыпанные листьями дорожки сквера. У подножий бархатно-черных стволов лип уже копилась предвечерняя тень, но над их верхушками в солнечном тепле еще плыла праздничная серебряная паутина.

– Живут же люди! – дурашливо засмеялся я. – Одного хрусталю, почитай, тыщ на десять!– Перестань, – попросила Женя. – Меня, если хочешь, зацепило даже не то, что подлинники Коровина и Нестерова на стенах, и каж­дый шкаф с родословной. Не этим владеет профессор Ива­шечкин, а реальной способностью побеждать болезнь и дарить челове­ку еще десяток-другой лет жизни. Марина Федосеевна мне похвалилась. Взяли его в 51-м году, и уже Колыма ему улыбалась ласково, но кого-то из кремлевской банды прихватило, вернули Ивашечкина на свободу. А начал он. между прочим, в двадцатых годах возницей на карете скорой помощи... Вот так, Саня, а ты рвешься вначальники цеха, хотя можешь неизмеримо больше.