Чтение онлайн

— Гуа! — Проговорил пораженный Тутар. — Он висел вон там. Мертвый…

Они переехали на другую сторону ущелья. Тутар спешился и побежал к скале. Ему не пришлось даже добежать до нее: между огромных камней, воткнувшись клином, торчал разлагающийся труп немца. Ни парашюта, ни оружия при нем не было.

Какое-то подозрение остро кольнуло Тутара.

Оглянувшись, он увидел, что Гуа не пошел за ним, а едет вверх по течению реки. Тутар вскочил на своего коня и пустился вдогонку.

Они сзади объехали скалу, нависающую над двумя пещерами, в которых засели немцы, и остановились, разглядывая неприступную стену.

— Надо туда подняться! — сказал Гуа.

— Нелегкое дело, — заметил Тутар.

— Обязательно надо.

— Зачем?

— Мы окажемся прямо над головой у фрицев.

— Да ну!..

— Прямо над двумя пещерами. Сядем им на загривок, так что им не взять нас на мушку.

Тутар еще раз взглянул на скалу: мысль Гуа пришлась ему по душе. Если им удастся подняться, держать немцев на прицеле будет несравненно легче.

Он хлестнул коня и галопом поскакал под гору. Поравнявшись с тем местом, где висел парашютист, он вспомнил: кто же снял с него оружие? Был ли это Аби Нанскани, или кто-то другой бродил среди скал?..

Ребята знали, что село не могло сидеть, сложа руки, когда его сыновья пропали без вести. Правда, в селе не было теперь лихих смельчаков-наездников, но, переведись вовсе мужчины, женщины-матери не усидели бы дома, оседлали бы коней и поскакали бы на поиски пропавших. Однако после страшного ливня, смывшего все следы, трудно было найти среди неприступных скал трех затаившихся ребят. На этот счет Тутар, Вахтанг и Гуа не беспокоились. Знали они также и то, что все оставшиеся в живых немцы сидели в пещерах. А Гуца и Таджи? Неужели и они там?

В тот день, когда Тутар ранил упавшего на площадке перед пещерами немца, Вахо и Гуа тщательно обследовали все ближайшие ущелья, но никаких примет беды не нашли…

Тутар видел, что попал в немца, но не мог понять, как это произошло. Ему хорошо были видны перебегавшие через площадку солдаты, однако прицелиться он не успевал. А потом вдруг того, чернявого, то ли не впустили в пещеру, то ли вытолкнули, он упал: Тутар прицелился, не надеясь, что немец встанет — ему следовало доползти до входа. Но немец вдруг приподнялся, и Тутар нажал на курок.

Когда Тутар полез вниз, на его место заступил Вахо. Он очень осунулся за эти дни и выглядел утомленным, но не отрывал глаз от тропинки и площадки перед пещерами.

Погодя показался Гуа. Гуа сводил коней к реке, а когда стало смеркаться, взял карабин Сиоша, просунул под ремень гранату и пошел заступать. Тутар закутался в сырую, не просохшую бурку, пожевал овсяную лепешку, потом попробовал вздремнуть, но только закрыл глаза, ему вспомнился немецкий парашютист на отвесной скале…

Стемнело. На небе загорелись продрогшие звезды. Вершины и скалы помрачнели, прислушиваясь к далекому гулу орудий.

Всю ночь хмурились горы.

Перед рассветом пошел дождь и ущелья до краев наполнил туман.

По предположениям Тутара, в такую погоду немцы не могли выйти на тропинку. Но кто их знает, может быть, прикрывшись молочным туманом, они попробуют спастись…

Дождь размыл тропинку. Река вздулась и зашумела в ущелье.

Горы сердились…

Когда совсем рассвело, дождь прошел, но тучи не покидали круч, и было холодно.

Высоко на орлиной скале притаились трое дрожащих от холода парнишек. Они не отрывали покрасневших глаз от курившегося туманом ущелья.

Большинство животных умирает в неволе. Вольная птица, пойманная и посаженная в клетку, непременно погибнет. А человек выносит все. Выносит любую неволю, любое обращение, голод и жажду. Оскорбленный и униженный, он живет.

Люди легче всех живых существ приспосабливаются к неволе, как бы она ни была тяжела.

По ночам, когда Таджи спала, Гуца лежала, отвернувшись к скале, и слезы сами собой текли из ее глаз.

Гуца так и не могла осознать, что же произошло. Как во сне вспомнился ей приезд солдата в дом, где она жила; старейшина с удивлением произнес ее имя и решительно сказал солдату «нет».

Гуца знала, что на фронте женщины сражались рядом с мужчинами. А здесь понадобилась ее помощь: перевести с немецкого несколько десятков слов. Она не имела права отказать.

— Ты поедешь со мной, Таджи? — спросила она отчаянную девчонку, хозяйскую дочь.

— Куда? — не поняла Таджи.

— Куда нас повезут.

При свете керосиновой лампы глаза Таджи заблестели любопытством. Она не верила, что молодая красивая учительница, никогда не сидевшая верхом, согласится поехать в такую даль и там разговаривать с живым немцем.

— Поедем?..

Таджи пожала плечами и улыбнулась: разве решение зависело от нее? «Если б решала я, не пришлось бы спрашивать», — говорило ее лицо.

— Дедушка согласится…

Но старейшину уговорили с трудом. Потом пустились в путь. И тут начался кошмар. Гуца никогда не забудет, как сидел в седле сопровождавший их солдат — словно влитой. Ждал смерти и не шелохнулся. Глядя на него, у Гуцы даже страх пропал. Пока Сиош стоял перед ними, страх был чем-то постыдным. Когда он упал с коня, все кончилось…

Мучения, дороги, пещера, допросы… Ганс и Клаус…

Но все было как-то странно. То, чего можно было ожидать, не случилось. Их загнали в пещеру и приставили к ним часового. Не пытали, не истязали; наверное, они нужны, как заложницы, для обмена, поскольку немцам и самим приходилось худо. Они угодили в капкан, и страх связал их по рукам и ногам.

…И вот она сидит с Таджи в этой норе и не верит, что есть еще надежда на спасение. Ждет: не сегодня, так завтра ворвутся немцы и будут пытать ее, истязать жестоко и грубо, а потом сбросят в пропасть.

Ей отвратительно все — мальчишеский голос Клауса; высокий лоб и ясные глаза Ганса; то вкрадчивые, то грубые вопросы обер-лейтенанта. Она ничему не верит: ни уговорам, ни угрозам, ни человечному обхождению Штуте и Баумана, ни волчьему взгляду Пауля. Ей кажется, что они развлекаются, забавляются, не спешат. Она пленница, которую берегут в каких-то целях, и насколько неопределен исход, настолько тяжело ожидание.