Чтение онлайн

Да разве Макс против? Не надо так грубо вытеснять его… О, нет, он совсем не возражает. Он только не знает, куда ему деться. Вот разве что холодный луч луны уведет его из пещеры… Макс рад покинуть тесную, смрадную тушу. Он больше не может. Ему только казалось, что тот, другой, поселившийся в нем, его же размера и веса. Он толще, намного толще. Будь он ровней, не было бы так неимоверно тесно. К тому же он выше Макса, и никак не распрямится во весь рост. И сапоги ему малы, и голенища жмут, а брюки так прямо трещат по швам. А бедра… Что за широченные бедра! Как у великанши! Легче! Легче! Так можно переломать все кости! Вот он протиснулся через грудную клетку и уперся головой в глотку. Умирающего тошнит. А двойник, кажется, решил распрямиться во весь рост, он и сам устал сидеть, скорчившись, и страшно, как бы шкура не порвалась от натуги… Страшно? Почему страшно? Ведь Макс все равно покинет этот раздутый мешок. Пусть о сохранности шкуры печется новый хозяин, а он готов… он готов в дорогу и сейчас уйдет вместе с лунным светом. Только бы скорее… Скорее… А если луч не уведет Макса, Макс погонится за ним и догонит, догонит, хватаясь зубами…

Лунный свет почти истаял, сузился, умещаясь в щели возле головы умирающего.

Теперь пора, Макс. Поспеши!

— Хозяин! Поднажми, ради бога! Поднапри! Тебе ведь тоже тяжко… Душа в глотке застряла. Подсоби! Что же это за напасть, не вылезти никак…

— Ну-ка, еще разок, ну-ка, а то задохнусь. О-о! Не бойся, уже не больно… Ничего не болит, только вылезти бы… вылезти. Вон, уходит свет, и надо с ним уйти!

— Ну-ка, еще… Еще!

Слава тебе, господи!..

Оох, вздохнул, наконец, свободно!..

Луна неслышно вышла из пещеры через щель над брезентом. Унесла последний вздох обер-лейтенанта, поднялась а зенит и сверху глянула на упирающиеся в небо вершины.

Утром, взглянув на обер-лейтенанта, Даниэль проговорил: «Господи, прости и помилуй…» — и три раза перекрестился. Перевернул на спину безобразно раздутое тело, хотел сложить мертвому руки на груди, но окоченевшие члены не сгибались.

Остальные обитатели большой пещеры молча встали позади Даниэля.

Смерть обер-лейтенанта была неизбежна, это знали все. Но до сих пор он дышал, теперь же его не стало. Макса не любили, и скорбь солдат не была скорбью по поводу гибели дорогого человека. Солдаты потеряли командира, опыту и уму которого они доверяли. Ни один из пятерых не был близок с этим человеком, и дистанция, разделявшая обер-лейтенанта и солдат, делала неопределенно-таинственными многие его намерения и сами возможности. Пожалуй, именно неопределенность и внушала солдатам надежду, ей-то они и доверяли.

Хампель отогнул угол брезента, примерился к нескольким шагам, разделившим пещеры, и прыгнул.

Штуте дремал, прислонясь к скале. На звук шагов он раскрыл глаза, но не шелохнулся.

Кнопс откозырял.

Гуца заметила едва уловимую гримасу отвращения на лице Ганса.

— Что случилось?

— Обер-лейтенант умер!

— Тсс… — капрал поднял палец и взглянул на лежащего рядом Клауса.

— Вынесите и похороните.

Кнопс не шелохнулся.

Почему Хампель не выполняет приказание?

Гаке взглянул на лицо вытянувшегося перед ним солдата и вспомнил, что выходить из пещеры опасно.

— Накройте шинелью. Вечером, если погода позволит… — он не закончил. Ему было не до подробных разъяснений.

Кнопс вернулся в большую пещеру.

Гуца видела, что после ранения обер-лейтенанта Ганс сделался главным среди немцев, однако возможность командовать ничуть не привлекала его. Подозрительность и ненависть не позволяли ей довериться врагу, но как понимать то, что капрал не запретил Таджи поговорить со своими?

Кто этот Штуте?.. Иногда Гуце кажется, что Ганс обернется к ним и скажет: идите, спасайтесь!

Гуца недоверчиво отогнала свои мысли: я глупа и наивна… На этой бойне, среди этих зверей, ничему нельзя верить.

Ну, а его отношение к Клаусу?.. Ганс любил Клауса, но не как боевого друга, на которого можно положиться. Наверное, он никогда и не рассчитывал на помощь Клауса. Если б тут был расчет, дружба с обер-лейтенантом была бы для Ганса куда как выгоднее.

Судя по всему, Штуте казался человеком опытным и не глупым, но ранение друга выбило его из колеи. Он растерялся, а в том положении, в каком они оказались, растерянность и бездействие чреваты смертельной опасностью. Если ты позволяешь пленнице переговариваться с твоим противником на непонятном языке, это значит, что желание раненого для тебя дороже собственной жизни…

Клаус раскрыл покрасневшие от жара глаза, Ганс тут же наклонился к нему.

— Воды!.. — блуждающий взгляд Клауса замер на одной точке.

Котелок был пуст. Второй день никто не смел поднять воду с родника.

— Ладно, не надо! — прохрипел раненый. Он чувствовал, что его взгляд терзает Гансу душу, и прикрыл глаза. — Мне не очень хочется. Я же пил ночью… Можно неделю выдержать без воды.

— Вечером у тебя будет вода.

— Нет, Ганс, если вечером не ляжет туман… Нет!

— Там видно будет.

— Ганс, поклянись, что если не ляжет туман… поклянись!..

— Кем поклясться?

— Мамой…

— У меня нет матери, Клаус, ты же знаешь…

— Знаю, Ганс, ко все-таки поклянись. Я не верю тем, которые клянутся женами.

— У меня и жены нет.

— Знаю, я вообще… — Клаус облизнул побелевшим языком пересохшие губы и смолк.

Ганс оглянулся, словно искал что-то в пещере. Посмотрел на пленниц. Гуца не поняла, что означал его взгляд.

— Клаус!

Бауман раскрыл глаза.

— Что, Ганс, я слушаю…

— По-твоему, невозможно полюбить кого-нибудь больше матери?

— Нет, Ганс.

— Даже если это будет такая чудесная девушка? — он кивнул в угол, где сидели женщины.

Клаус тоже обернулся к пленницам, улыбнулся.

— Не знаю…

— Признайся… — Штуте подмигнул ему, — допустим, мы не в пещере под ружьем, а где-то совсем в другом месте, а ты встретил такую девушку…

Гуца, сначала с удивлением слушавшая Ганса, поняла, что он пытался развлечь умирающего.

— У нас, в Германии?

— Да, на той самой улице, где ты живешь со своей мамой.

— Маму огорчает, когда я разговариваю с девушками.

— Допустим ты один, а в углу сквера на скамейке сидит девушка.

— А если я ей не понравлюсь?

Ганс оглянулся на пленницу.

— Понравишься… Допустим ты понравился, подсел и заговорил.

— Ну?..

— Потом вы пошли в кино и два част просидели в темноте.

Клаус смутился:

— Погоди, Ганс.

— Нет уж, Клаус… Ты проводил ее до дону. И знаешь, что она сказала на прощание? Покраснела, но все-таки сказала, что хочет скоро, как можно скорее встретиться с тобой. Как ты поступишь?