Чтение онлайн

— Пойду к ней на другой же день.

— Но мама не пустила тебя.

— Не пустила?

— Да, категорически.

Клаус покосился на большие, грустные глаза Гуцы, на разбросанные по лбу вьющиеся волосы.

— Ну, так как: все-таки пойдешь?

— Через три дня пойду.

— А если она вообще не пускает тебя на свидание?

— Как? Совсем?

— Ну, да. А девушке очень хочется тебя увидеть, и если ты не придешь, она будет переживать.

Клаус улыбнулся лукаво и мечтательно.

— Пойдешь… — сказал Ганс, — я тебя знаю; обязательно пойдешь…

— Наверное пойду… — проговорил Клаус так тихо, чтобы пленницы не расслышали его. Но их разделяло всего два шага.

Ночью шел дождь. Утром в лучах солнца скалы сверкали, словно на них разбросили осколки стекла.

Продрогший Вахо вылез из бурки и, не попадая зубом на зуб, пополз к краю скалы.

Тутар, дежуривший с карабином в руках, оглянулся на него.

— Вот сумасшедший! И чего не лежится? Допрыгаешься…

— Тебе пора Гуа встречать!.. — огрызнулся Вахо и пополз было дальше, вдруг он поскользнулся на заиндевевшей скале. Тутар повалился на бок, лег на пути у Вахо, но тот умудрился ухватиться за выступ скалы, задержался, раскинув ноги и оставив на камнях только клок штанов да содранную кожу. Боль была чудовищная.

— Теперь не полезешь! — заметил Тутар и, показывая на место рядом с собой, сказал: — Сиди здесь!

— Сиди, сиди!.. А если я не могу! — Вахо в сердцах схватил ружье. — Спрыгну вниз и перестреляю, сколько успею.

— С тебя станет… Не дури, насмерть разобьешься!

— Разобьюсь, и черт с ним. — Вахо перевалился на спину, обхватил руками ушибленное колено.

— Заруби себе на носу: сиди и не рыпайся, понял? — строго проговорил Тутар и полез вниз со скалы.

— Ничего я не зарублю! — бросил ему вслед Вахо помутневшими от боли и бессонницы глазами, глядя на площадку перед пещерами.

Вчера после полудня Гуа отправился в деревню — добыть чего-нибудь съестного. Пора было ему возвращаться.

Только Тутар скрылся из глаз, Вахо опять лишился покоя; забыл и про ушибленную ногу, и про все на свете. Скала, на которой он лежал, выступом нависала над пещерами, так, что сколько он ни сползал вниз и ни тянулся, входа в пещеру не углядел. Вахо подумал, как бы и впрямь не кувыркнуться туда, и отполз назад. После двух ночных выстрелов из пещер никто не показывался, и на площадке не было ничего, только валун у края… На валуне белела веревка, протянутая от родника. Мальчики заметили ее, как только поднялись на скалу, но веревка была тонкая, выдержать человека не могла, а если б кто-нибудь все же решился воспользоваться ею, тем хуже для него…

Ушибленная нога болела. Бездействие раздражало. Вахо не находил себе места. Как нарочно, ни Гуа, ни Тутара не было рядом, чтобы хоть язык почесать. Он взял ружье и прицелился в веревку. Стрелять в провисающую часть не имело смысла. Лучше было прицелиться в камень; тут и расстояние было самое близкое, к тому же пуля, расплющившись о камень, надежней рассекла бы веревку.

Случилось то, о чем даже помыслить было страшно. Мысль о такой беде вызывала ужас, отчаяние, и каждый старался думать о чем угодно, только не о ней: словно боялся навлечь беду, боялся напомнить ей о себе, или наивно надеялся запутать следы.

Когда звук выстрела, отдаваясь эхом, понесся по ущельям и стих, наступила жуткая тишина. Этот один выстрел наделал больше бед, чем два прошлых. Он не попал ни в кого, но смертельно ранил всех. Каждый, даже закрыв глаза, видел конец веревки, болтающийся на камне перед пещерами.

В тот день, когда десант одним выстрелом отрезали от воды, капрал отобрал у солдат оставшуюся еду: сухари и сахар могли только усилить жажду.

От трехдневной жажды у Клауса распух язык, потрескались и побелели губы.

Погода установилась солнечная, и тела вынесенного из пещеры обер-лейтенанта и Альфреда стали разлагаться.

Ганс не смотрел теперь на раненого друга. Он находил какую-нибудь точку на стене пещеры и не отрывал от нее бездумного взгляда. Все решено, все кончено. Разве что бог-отец слетит к ним, и, закутав в полы своего плаща, заберет из этого ада. Беднягу же Клауса ничто не могло спасти…

От бесконечного молчания у Ганса устали скулы.

Вот уже два дня противник, оседлавший их укрытие, тоже молчал, словно бы растерялся. Даже пленниц больше не окликал. Разорвав веревку, он и своих лишил воды, и растерялся, притих. Ждет, что будет дальше. Затребует пленниц за стакан воды? Нет, не затребует. Пленниц можно отдать только за полную свободу. На стакан воды их не выменять…

Клаус, Клаус… Вода не вернет его к жизни, не вылечит, но, напившись, он хотя бы умрет от раны, а не от жажды. Такая смерть… Где же справедливость!.. Справедливость…

Раненый дышит так, словно дует в сухие, свернувшиеся листья.

Пленницы сидят, прижавшись к скале и широко раскрыв глаза. При взгляде на них Штуте иногда кажется, что их глазницы полны голубоватой влаги и в этой влаге плавает глазное яблоко.

Ганс закрыл лицо руками. Так недолго сойти с ума. Достаточно поверить, что в глазницах у пленниц голубоватая плата, и он захочет ее выпить…

Он повернулся спиной к пленницам.

На площадке перед пещерой два смердящих трупа были прикрыты брезентом. Солнце пригревало, и над мертвыми струился горячий смрад, словно плясали бесцветные языки пламени. Иногда этот смрад задувало в пещеру.

Могила положена всем: и правому, и виноватому. Не все, может быть, достойны жить, но не имеющий права на жизнь имеет право на могилу.

Бауман дышал все так же коротко и хрипло. Ганс не оглядывался на него. «И он умрет. И я выброшу его из пещеры наружу и через несколько дней не в силах буду взглянуть на него. А потом, когда все кончится, его растерзают стервятники и сбросят с высоты в пропасть его кости».

— Фрейлейн!

Пленница перевела взгляд на Ганса.

— Вы хотите что-то сказать?