Звездопад. В плену у пленников. Жила-была женщина
Шрифт:
Он услышал, как кто-то поправил оружие в одеревеневших руках, кто-то неровно вздохнул… Ганс подался было вперед, но не посмел шагнуть. Собственная трусость возмутила его, и он быстро пошел к краю площадки, где, как ему казалось, лежал Клаус. Луну затянули облака — это он все же успел отметить. Подошел, одним движением подхватил приникшего к камню юношу, даже не почувствовал его веса, сбежал с ним в пещеру, в кромешный мрак. Маленький пятачок, за пределы которого они не смели ступить ни шагу, отпечатался в сознании до того отчетливо, что Ганс посадил Клауса на то самое место, где он сидел перед заступлением и караул.
Только теперь Клаус не мог сидеть.
Глава десятая
Выстрелы раздались так близко, что сначала Гуца и Таджи решили — пришло спасение!
Очевидно пули попали в цель. Будь Клаус жив и невредим, он прибежал бы укрыться в пещере.
Когда все смолкло и наступило леденящее душу безмолвие, Таджи прошептала:
— Это Тутар и Вахо…
Гуца кивнула не дыша. В такую минуту разве что только Таджи могла разговаривать.
Ганс, застывший у выхода из пещеры, вдруг шагнул вперед. Его шаги отчетливо звучали в тишине. Минуту спустя он вернулся, неся что-то на руках, и опустил свою ношу там, где обычно сидел Клаус. В пещере запахло кровью. Гуца не знала этого запаха. Ей просто стало душно.
Штуте на мгновение осветил фонариком лицо Баумана. Сейчас этого ни в коем случае нельзя было делать. Будь Ганс ранен сам, он не смотрел бы свою рану, но Клаус… Он присел, положил голову Клауса к себе на колени и рывком расстегнул наглухо застегнутый мундир — Клаус был мерзляк.
Гуца словно видела, как Ганс дрожащей рукой нащупал рану, схватил край рубахи и в пещере раздался треск рвущейся материи; потом он как ребенка приподнял Клауса и, сняв с него мундир и рубаху, перевязал всю грудь.
— Клаус! — услышала Гуца хриплый шепот, — Клаус! — Видно Штуте все время твердил это имя про себя, но вот его непроизвольно произнесли губы.
— Клаус, парнишка, парнишка, парнишка!
Ганс привстал, не опуская раненого на землю, нашарил свой рюкзак и сорвал с него петлю.
— Парнишка, маленький, маленький мальчишка! — бормотал он.
Этим он упрекал себя за то, что не сберег Клауса, не доглядел Клауса, маленького беспомощного Клауса, у которого не было никого, кроме него: послал в караул, а сам не пошел…
Вода! Гансу нужна была вода, чтобы обмыть раны. Он нашел флягу, но прежде, чем взболтнуть ее, вспомнил, что фляга пустая.
— Воды!..
Между Гуцей и Таджи стоял котелок, в котором Клаус приносил им воду. И прошлой ночью принес: там еще осталась половина. Наверное, он и сегодня наполнил бы…
— Воды!..
Ганс наклонился, шаря рукой в поисках котелка.
Гуца взяла котелок, стоявший рядом с ней, и протянула Гансу. Их пальцы соприкоснулись. Гуцу передернуло от смешанного чувства отвращения, жалости и страха.
Ганс не обратил внимания на то, что воду ему подала пленница. Разве могло быть иначе? Да и почему? Ведь Ганс не сражался сейчас ни с кем, кроме смерти. А смерть враг всех людей. Люди должны сообща бороться против нее и давать друг другу воду.
Глава одиннадцатая
Прежде чем приступить к перевязке, капрал послал Кнопса и Карла за Альфредом.
Карл, не дотрагиваясь до распростертого на площадке тела, почувствовал исходящий от него мертвецкий холод. Они потащили Альфреда к пещере, но у пещеры остановились, не зная, что делать дальше.
Молча влезли они в пещеру, оставив тело у входа, и сели на свои места. Наступила такая гробовая тишина, что иногда было слышно, как крестится Даниэль. Теперь на Даниэля смотрели с завистью, словно бог, которому он молился, был милостивее других богов. Теперь все были готовы поверить в бога и дать обет человеколюбия, только бы он вызволил их отсюда… Но сила, которая могла их спасти, встала на сторону противника.
Даниэль не был хорошим стрелком и преданности особой не проявлял ни к кому, кроме бога и своей семьи. Никто не знал, почему его включили в отборную десантную группу. Сам Даниэль и подавно не знал этого, ко сейчас он мог сослужить службу — стать посредником между ними и господом. До сих пор он казался всем лишним, некоторых даже злило, что тихоня незаслуженно поделит с ними воинскую славу.
«Не убий!» — говорит всевышний.
А тут, чем больше убьешь, тем выше твоя слава.
Теперь настала минута, когда отец небесный спрашивает:
— Ты убил?
Бог не говорил: если убьешь по чужому навету, да простится тебе. Бог отрезал коротко: «Не убий!»
А обер-лейтенант убил, и немало. И получил крест. Он сейчас висит у Макса на груди.
А на кресте господь написал: «Не убий!».
Макс отказывается, оправдывается: не по своей, мол, воле, господь, но бог требует только простого ответа: да или нет.
— Да, — говорит обер-лейтенант.
Всевидящий обращается к Кнопсу.
— Я и подавно… — разводит руками Хампель, — я никогда своим умом… я всегда был чужим оружием…
— Да или нет?
— Мне приказывали, я и выполнял.
— Да или нет?
— Да.
— А ты, Карл? Ты всегда так громко смеешься. Ты убивал?
— Упаси господь…
— Да или нет?
— Да…
— Пауль, ты очень скорбишь о друге. У скольких людей ты убил друзей?
— Я стрелял во врагов.
— Ты не знал моего завета?
— Знал…
— Ну и что же? Да или нет?
— Да…
— А вы, Вальтер и Иоган? Вы убивали?
— Да, да…
— А ты, мой Даниэль?
«Мой Даниэль» — так сказал господь.
— Слушаю, господи, раб твой верный ныне и присно…
— Ты убил?
— Не знаю…
— Ах, не знаешь?
— Не знаю, господи.
— Как же быть с тобой, Даниэль?
— Если бы я знал, господи!
— Ну, коли так, и я не знаю, как наказать тебя.
Бог выносит приговор и, наверное, потому в большой пещере царит мертвая тишина.
Луна давно закатилась. Между вершинами лег туман. Воздух промок. Сейчас даже вспышки при выстреле не увидишь.