Советская классическая проза

— Халу я тоже успела испечь, — тихо продолжала Зельда. — Пусть Брайна зажжет свечи и помолится за меня тоже, а ты, Авраам, ступай в синагогу, а как вернешься, справишь «кидиш» [2] . Вино в шкафчике… Теперь только, придя немного в себя, Авраам заметил, что во всех уголках сверкает чистота, в доме…

— Ну, что прикажешь делать? Делать было действительно нечего. Когда работал Платон Николаевич, вроде и у жены хватало забот по хозяйству — с рассвета дотемна хватало работы. А когда дети ходили в школу, и того больше было хлопот. Теперь дети взрослые: сын в армии, дочь живет своей семьей, а Платону…

Вот и сейчас Елизаров с интересом смотрел на голубой экран. Парень в потертых джинсах что-то сказал толстяку. Тот улыбнулся и вытащил из кармана шорт записную книжку. Быстро снял закрепленную там на зажиме добротную авторучку и протянул парню. Парень наморщил лоб, сделал какую-то запись на спичечном…

— Значит — художник? — Не в том суть. Суть в твоей совершенно недопустимой позиции. — Реализм! Нормальная позиция нормального человека. Так? — Ты говоришь: реализм. Согласен. А ты подумал о нашем сегодня? О теперешнем реализме? Теория относительности — реализм. Плазма — реализм. Синхрофазотроны…

Командир, стоя рядом с Гутовым, насторожился. — «Русалка», — сообщил Разуваев. Командир приказал поднимать Разуваева с грунта и, волнуясь, рассказал столпившимся вокруг него водолазам о том, как в конце прошлого столетия был построен низкобортный броненосец «Русалка». Этот неуклюжий корабль в сентябре…

Меню наших обедов были несложны; все традиционные итальянские блюда: минестра, макарони, равиоли, иногда жесткий кусок мяса, жаренного на деревянном масле, с неизбежным салатом «финоки», лечебно пахнущим ипепекуаной. Мы, «русские», считали себя как бы хозяевами и потому старались по возможности разнообразить…

Все это продолжалось около десяти минут. Легкое синеватое облако за это время переместилось к югу. Тень от платана чуть сдвинулась влево. Писатель наконец сказал: – Эй, мизерабль! Кто ты? Как тебя зовут? – Меня? Я – Арик. – В смысле – Арон? Или Аркадий? – Ариэль, – был ответ. – Где же крылья…

– Какого черта стреляешь, дурья голова! Сенька поднял голову. Перед ним сидел командир взвода. Сенька безразлично посмотрел на него, потом на руку, потом опять на него. Лейтенант, кажется, что-то кричал, но Сенька ничего не слышал. Он смотрел на серое от пыли, небритое лицо, видел, как шевелятся губы,…

Все три смотрели на него. Попался, голубчик! Выпил в субботу? Сейчас закусишь. – Иде-ет, – сказала Деятель. Таким тоном, будто по двору шел ночной грабитель, которого за углом ждет не пиво, а наряд конной милиции. – Краса-авец… Ручки в брючки. – Что, милок, с похмелья? Парень…

Студент поднял на профессора грустные глаза. – Сам, конечно. – Как вы себе это представляли? – Что? – Учебу. В люди хотел выйти? Да? Некоторое время они смотрели друг на друга. – Не надо, – тихонько сказал студент и опустил голову. – Что не надо? – Не надо так… – Нет, это колоссально! –…

Как передать этот ночной их разговор, — об этой, должно быть, настоящей любви Марии, — когда Мария твердо сказала Николаю, что, если он не пойдет по ее воле, она солжет, наклевещет, скажет мужу, расскажет мужу, что он, друг мужа, Николай, добивался Марии, добивался ее чести. — Маня, — говорил Николай, —…

Вскоре после того, как я впервые прочитала её стихи в "Комсомольской правде", Лев Адольфович Озеров, поэт и критик, умевший любить и понимать стихи других поэтов, сказал мне, что она двоюродная сестра эмигрантского поэта, может быть лучшего из них, Ивана Елагина, и я начала искать его стихи.…

Тем временем бывшие его однокашники, «матросы Наркомпроса», уверенно прокладывают свои собственные жизненные курсы. Четвертое поколение советских моряков, вступившее в лучшую пору зрелости, занимает достойное место на самых высоких командных мостиках большого флота. Среди позавчерашних «спецов» — вице-адмирал…

— Папа, а где мамина родня? Почему они к нам не ходят? — ответил я вопросом на вопрос. Отец нахмурил брови, помолчал. — Это длинная история, сынок!.. Вырастешь, узнаешь, — наконец ответил он. Я знал, что у мамы есть родители, братья и сестра. Кто они, где живут, почему не бывают у нас? Этого я не…

— Кира, ты уже достаточно съел белков, возьми углеводов. — Картоски? — Да. — А зиров? — Ты уже достаточно съел жиров. Генерал ворчит: — Не едят, а питаются!.. — и отрезывает себе кусок сала, с белым хлебом, чай пьет с солодским корнем и сушеной дыней. Дом просыпается медленно, по коридору,…

Где-то внизу у борта хлюпала вода. По некоторым неуловимым для обычного человека, но понятным для моряка признакам он определил: трехдечный теплоход. [2] Даже дизель-электроход класса УЛ — усиленно-ледовый. Значит, повезут его куда-нибудь на заснеженный остров или просто выбросят на льдину — поди-ка…

Мама обрызгивала его пригоршнями морской воды. Он притворялся страшно рассерженным, с устрашающим ревом кидался вперед, завязывалась борьба, слышался счастливый смех, а маленький Володя стоял на каменистом берегу и ему самому хотелось принять участие в веселой кутерьме, но страшила глубина. Неожиданно…

Дорн кашлянул и заскрипел стулом. Она вскрикнула тонким и слабым голосом, потом, прижав руки к груди, пошла в соседнюю комнату, но не дошла, все сразу забыла, закружилась по спальне и упала возле серого мраморного умывальника. Опустившись возле нее на корточки, старик Дорн дал ей понюхать спирту,…

— Почему? — А потому, — сказал Костя, — что, когда мы читаем эти буквы, у нас получается не «а» плюс «б». Получается «а» плюс «ве». Снова раскатился по классу дружный смех. Теперь все смотрели уже не на Костю, а на вторую парту в левой колонке, где сидели Аня Мельникова и Володя Ефремов. Я сделал…

Нужно, однако, сказать, что русская даровитость сказалась и на севере, даже в культуре и промыслах, заимствованных у туземцев. Лучшие собаки и нарты на севере русские. Славится русская езда. Сети и невода, даже покрой меховой одежды, все это у русских высшего усовершенствованного сорта. Большое значение…