Советская классическая проза

Статью в «Советском спорте» Калныньш прочел внимательно, медленно шевеля губами, хотя давно уже понимал русский язык так же легко, как и родной латышский, а последние годы и думать стал по-русски. Только отдельные предметы и явления сохранили для него памятные с детства латышские названия, и он их мысленно…

Конечно, никому Воронков про свою мечту не рассказывал: зря трепать языком не любил. А такому, как Береснев, и вовсе ни к чему объяснять. Так и сказал: — Не твое это дело, друг ситный. Видали таких: сам рифмы про других сочиняешь, а коснись дела — своего не упустишь. Знаем. Тут рулевой-сигнальщик…

Заспанный Гриш высунулся из-за полога. Куш-Юр, стряхнув ладонью пот с лица, извлек из-под малицы листок бумаги. — Здравствуй… Что стряслось-случилось?.. — хрипло спросил Гриш. — Умер!.. — сдавленно выкрикнул Куш-Юр. — Кто, что?! — Босой Гриш рывком сел на лавку. — Кто такой умер? — Ленин умер, —…

— Ты наивен, старик, — усмехнувшись, перебил меня Гришка. — Лев Толстой партизанил в двенадцатом году? Нет? Вот то-то. Я пошлялся недельку по Шкловскому и Оршанскому районам, схватил внешнюю обстановку, а чтоб мужиков писать, мне не занимать стать. «Писать мужиков» на Гришкином языке означало «создавать…

Теперь настежь были раскрыты парадные двери, и видны забрызганные свежей известкой полы, и слышны гулкие голоса маляров. Старые, до блеска, до белизны истертые чугунные ступени широкой лестницы, длинный коридор, пожелтевшая стенгазета с карикатурой на Керзона, стеклянная дверь в учительскую — все уже…

Павел и Ната переглянулись, посмотрели на Карамышева. — Ишь ты, — бодро отозвался тот и начал зачем-то подтягивать узел галстука. — Разве что для полного антуража! — «Пьющих не люблю, непьющим не доверяю», так сказал, кажется, кто-то из классиков, — произнес комполка, разливая водку. «А если бы…

Были и огорчения у Юрия Железняка. — Ну сами подумайте, разве не станет больно на душе, когда самые «настоящие белые» — Жоржики и Сержи отказываются принимать участие в великих сражениях классов? Жоржики и Сержи очень хорошо знали, как пахнет порох, а потому исчезали со двора задолго до открытия…

— Да, пожалуй… — А каково тому народу, который это у себя допустил! Горько тому народу. Так сказала Мария Егоровна, маленькая русская женщина с проседью в русых волосах, собранных в узел на затылке. У нее никто не погиб на войне: ни муж, ни сын. И все-таки брови ее сердито сдвинулись над серыми добрыми…

В отличие от многих учебных заведений царской России, Казанская инородческая семинария была единственная в стране, где вместе с русскими обучались татары, марийцы, чуваши и представители других пародов, населявших Поволжье. В семинарии возрастает его интерес к народной жизни, к быту, он старается постичь…

По шоссе проносились грузовики. Навстречу им тянулись толкаемые невидимой силой платформы, груженные несвежим, в серых пятнах от цемента тесом — снятой опалубкой. Писательница шествовала, не глядя по сторонам. Так она очутилась в путанице старых, еще капиталистической стройки заготовительных цехов.…

Він схлипнув і схилив голову на стіл. І схлипуючи, і засинаючи, все ще з гіркотою бурмотів щось. А простягнена на столі рука його, рука робітника — важка, з широчезною долонею і чорним пилом, що в’ївся в неї,— ворушилась, і пальці теж ворушились, згинались і розгинались, немов продовжували розмову. …

Вот что значит слишком задержаться во времени, которое тебе уже не принадлежит. В личном плане Черчилль — фигура трагическая. Нет ни малейшего сомнения, что он любил Англию с ее особняками, коттеджами, парками и садами, старинными замками, фамильными кладбищами, туманами и горьковато-ясными осенними…

Последнее слово вошло в Харитонова острой болью. Не в сердце, не в виски, а куда-то в тело — тем невыносимей, что нельзя было ощутить, где же началась эта боль. Как будто бы и нигде, но в то же время всюду. Не похожая на прежние боли, которые Харитонов знал — на ожог расплавленным чугуном, на костоломку…

Старуха решилась. — Эй! — позвала она мать. — Иди сюда. Мать подошла и остановилась у кровати, не решаясь сесть рядом с умирающей старухой, словно боясь заразиться смертью. — Я — шаманка, — с последним достоинством сказала старуха. Мать знала об этом. — Больше нету, — с последней тоской продолжала…

Петька был покладистым мальчишкой, всегда старался разнять дерущихся. Часто ему ни за что ни про что попадало, но он даже тогда не обижался. Внешне Петька ничем не выделялся — белесые реснички, вихры, щербинка во рту — словом, обыкновенный мальчишка. И учился он средне. Колька никогда не получал плохих…

II Серая сырость. У товарной площадки стоит поезд, светясь желтыми прямоугольниками окон. Тусклым массивом за тремя путями — вокзал — темный, пустынный, и поперек путей черные, разборчивые буквы „Бобрики". В зале первого класса — битый мрамор буфетных стоек, навоз, кирпич и глина. На полу, за двойным…

— Вырвался! Но в следующую минуту он уже забыл и о матери и о дедке; охотник вошел в большой, таинственно-сумрачный зеленый мир, к своим зверькам, зверям, птичкам и птицам, которых он, тринадцатилетний Никодим Корнев, знал чуть ли не наперечет, пересвистывался, перекликался с ними, как с добрыми друзьями.…

На шоссе тихо. Автобус из Минска уже должен прийти, но его нет. Автобусы часто опаздывают, особенно вечерние. Я бросаю взгляд на окна лесничего Разуменко — его большой, как амбар, дом стоит на окраине разбросанных, застроенных как попало Ковальцев. Я снова шагаю вниз, в темноту. Речушка, что течет…

– Да вот думаю и не знаю, куда податься, – отвечал Иван. – Если на Сямжу и Кумзеро ехать, там деревни часто, зато народ скупой. Пожалуй, лучше в Кокшеньгу, там деревни будут пореже, зато сторона хлебная. Меньше фунта зараз не подают. Приезжал Иван в деревню. Ставил где-нибудь под навесом клячу, тощую…

– Ну, "-мо"! – психовал Санька. – Да где же я эти три дня был-то?! Где?! – Может, в вытрезвителе. – Да как я в вытрезвитель-то попаду?! Как? У меня лишнего рубля не было! – Ну, это… Свинья грязи найдет. – Иди найди! Иди хоть пятак найди за так-то. На что же бы я жил-то три дня? Этого не могли…