Чтение онлайн

Some days he believed in it, some days not.

Иной день он верил в это, иной день -- нет.

There was no evidence, only fleeting glimpses that might mean anything or nothing: snatches of overheard conversation, faint scribbles on lavatory walls--once, even, when two strangers met, a small movement of the hand which had looked as though it might be a signal of recognition.

Доказательств не было -- только взгляды мельком, которые могли означать все, что угодно и ничего не означать, обрывки чужих разговоров, полустертые надписи в уборных, а однажды, когда при нем встретились двое незнакомых, он заметил легкое движение рук, в котором можно было усмотреть приветствие.

It was all guesswork: very likely he had imagined everything.

Только догадки; весьма возможно, что все это -- плод воображения.

He had gone back to his cubicle without looking at O'Brien again.

Он ушел в свою кабину, не взглянув на О'Брайена.

The idea of following up their momentary contact hardly crossed his mind.

О том, чтобы развить мимолетную связь, он и не думал.

It would have been inconceivably dangerous even if he had known how to set about doing it.

Даже если бы он знал, как к этому подступиться, такая попытка была бы невообразимо опасной.

For a second, two seconds, they had exchanged an equivocal glance, and that was the end of the story.

За секунду они успели обменяться двусмысленным взглядом -- вот и все.

But even that was a memorable event, in the locked loneliness in which one had to live.

Но даже это было памятным событием для человека, чья жизнь проходит под замком одиночества.

Winston roused himself and sat up straighter.

Уинстон встряхнулся, сел прямо.

He let out a belch.

Он рыгнул.

The gin was rising from his stomach.

Джин бунтовал в желудке.

His eyes re-focused on the page.

Глаза его снова сфокусировались на странице.

He discovered that while he sat helplessly musing he had also been writing, as though by automatic action.

Оказалось, что, пока он был занят беспомощными размышлениями, рука продолжала писать автоматически.

And it was no longer the same cramped, awkward handwriting as before.

Но не судорожные каракули, как вначале.

His pen had slid voluptuously over the smooth paper, printing in large neat capitals--

Перо сладострастно скользило по глянцевой бумаге, крупными печатными буквами выводя:

DOWN WITH BIG BROTHER DOWN WITH BIG BROTHER DOWN WITH BIG BROTHER DOWN WITH BIG BROTHER DOWN WITH BIG BROTHER

ДОЛОЙ СТАРШЕГО БРАТА ДОЛОЙ СТАРШЕГО БРАТА ДОЛОЙ СТАРШЕГО БРАТА ДОЛОЙ СТАРШЕГО БРАТА ДОЛОЙ СТАРШЕГО БРАТА

over and over again, filling half a page.

раз за разом, и уже исписана была половина страницы.

He could not help feeling a twinge of panic.

На него напал панический страх.

It was absurd, since the writing of those particular words was not more dangerous than the initial act of opening the diary, but for a moment he was tempted to tear out the spoiled pages and abandon the enterprise altogether.

Бессмысленный, конечно: написать эти слова ничуть не опаснее, чем просто завести дневник; тем не менее у него возникло искушение разорвать испорченные страницы и отказаться от своей затеи совсем.

He did not do so, however, because he knew that it was useless.

Но он не сделал этого, он знал, что это бесполезно.

Whether he wrote DOWN WITH BIG BROTHER, or whether he refrained from writing it, made no difference.

Напишет он ДОЛОЙ СТАРШЕГО БРАТА или не напишет -- разницы никакой.

Whether he went on with the diary, or whether he did not go on with it, made no difference.

Будет продолжать дневник или не будет -разницы никакой.

The Thought Police would get him just the same.

Полиция мыслей и так и так до него доберется.

He had committed--would still have committed, even if he had never set pen to paper--the essential crime that contained all others in itself.

Он совершил -- и если бы не коснулся бумаги пером, все равно совершил бы -- абсолютное преступление, содержащее в себе все остальные.

Thoughtcrime, they called it.

Мыслепреступление -- вот как оно называлось.

Thoughtcrime was not a thing that could be concealed for ever.

Мыслепреступление нельзя скрывать вечно.

You might dodge successfully for a while, even for years, but sooner or later they were bound to get you.

Изворачиваться какое-то время ты можешь, и даже не один год, но рано или поздно до тебя доберутся.

It was always at night--the arrests invariably happened at night.

Бывало это всегда по ночам -- арестовывали по ночам.

The sudden jerk out of sleep, the rough hand shaking your shoulder, the lights glaring in your eyes, the ring of hard faces round the bed.

Внезапно будят, грубая рука трясет тебя за плечи, светят в глаза, кровать окружили суровые лица.

In the vast majority of cases there was no trial, no report of the arrest.

Как правило, суда не бывало, об аресте нигде не сообщалось.

People simply disappeared, always during the night.

Люди просто исчезали, и всегда -- ночью.

Your name was removed from the registers, every record of everything you had ever done was wiped out, your one-time existence was denied and then forgotten.

Твое имя вынуто из списков, все упоминания о том, что ты делал, стерты, факт твоего существования отрицается и будет забыт.

You were abolished, annihilated: VAPORIZED was the usual word.

Ты отменен, уничтожен: как принято говорить, распылен.