Чтение онлайн

О'Брайен все расхаживал по мягкому ковру. Невзирая на массивное тело, он двигался с удивительным изяществом, которое проявлялось даже в жестах: в том, как он опускал руку в карман или манипулировал сигаретой. И в нем ощущалась не столько сила, сколько уверенность и пропитанное иронией знание. Однако при всей его откровенности в нем не угадывалось никакой положенной фанатику целеустремленности. Когда он говорил об убийстве, самоубийстве, венерических болезнях, ампутации конечностей, лицевой хирургии, это делалось с оттенком легкой и непринужденной шутки.

Казалось, он давал понять: «Это неизбежно, нам придется бестрепетно делать все это. Но зато потом заживем по-хорошему… потом, когда жизнь снова станет достойной того, чтобы жить». От Уинстона к О’Брайену истекала волна восхищения и даже почитания. На мгновение он даже забыл прячущуюся в тенях фигуру Гольдштейна. Глядя на могучие плечи и крупные черты О’Брайена, такие уродливые, но вместе с тем цивилизованные, невозможно было поверить, что он может потерпеть поражение. Не существовало такой стратагемы, которая оказалась бы не по плечу этому человеку. Не было такой опасности, которую он не мог бы предвидеть. Даже Юлия подпала под его обаяние. Забыв про погасшую сигарету, она внимательно слушала.

О’Брайен продолжал:

– До вас доходили только слухи о существовании Братства. И, без сомнения, вы составили собственное представление о нем. Возможно, вам представлялся целый подпольный мир… мир заговорщиков, устраивающих свои тайные встречи в подвалах. Переписывающихся в укромных местах на стенах домов, опознающих друг друга по паролям или особым жестам руки… Ничего подобного не существует. Члены Братства никоим образом не могут узнавать друг друга, и невозможно, чтобы любой из нас мог опознать более чем нескольких человек. Сам Гольдштейн, попади он в руки органов Госмысленадзора, не сможет назвать им полный список членов своей организации или предоставить информацию о том, где искать такую бумагу. Никакого такого списка не существует. Братство невозможно уничтожить, потому что оно не является организацией в обычном смысле этого слова. Ничто не удерживает его воедино, кроме идеи, которая неуничтожима. И одновременно ничто не может поддержать вас, кроме идеи. У вас не будет ни деловой дружбы, ни поощрения. Вам никто не поможет, когда вас наконец арестуют. Мы никогда не помогаем своим. В лучшем случае нам удается передать бритвенное лезвие в камеру слишком разговорчивому собрату, чтобы заткнуть ему рот. Вам придется жить, не зная результата, не зная надежды. Какое-то время вам удастся работать, потом вас поймают, тогда вы сознаетесь, после чего вас казнят. Других результатов своей работы вам увидеть не суждено. Никакие заметные перемены не могут произойти при нашей жизни… не надо надеяться. Мы уже мертвы. Подлинная жизнь ждет нас в будущем. Мы будем жить в нем в качестве горстки пыли и обломков костей. Однако насколько далеко отстоит от нас это будущее, не знает никто. Может, оно настанет через тысячу лет. В настоящее время мы способны только понемногу расширять область, в которой властвует здравый смысл. Мы не можем действовать коллективно. Мы способны только понемногу распространять наше знание от человека к человеку, от поколения к поколению. Существование органов Госмысленадзора не позволяет ничего другого.

Умолкнув, он в третий раз глянул на часы.

– А вам, товарищ, уже пора уходить, – обратился он к Юлии. – Впрочем, постойте: декантер еще наполовину полон.

Наполнив бокалы, он взял собственный за ножку.

– За что же нам выпить на этот раз? – произнес О'Брайен со знакомой уже иронией. – За посрамление органов Мысленадзора? За погибель Большого Брата? За человечество? За будущее?

– За прошлое, – произнес Уинстон.

– Да, прошлое важнее, – с серьезной интонацией согласился О’Брайен.

Они опорожнили бокалы, и через мгновение Юлия поднялась, чтобы уйти. Остановив ее, О’Брайен взял с комода небольшую коробочку, подал ей плоскую белую таблетку и велел рассосать. Он сказал, что они не должны выйти из его дома, распространяя запах вина, так как здешние лифтеры в высшей степени наблюдательны и любознательны. Как только за ней закрылась дверь, О’Брайен как будто бы вообще забыл о существовании Юлии. Сделав еще по паре шагов в обе стороны, он остановился.

– Осталось уточнить некоторые подробности, – проговорил он. – Насколько я понимаю, у вас имеется какого-то рода нора?

Уинстон рассказал о комнате наверху лавки мистера Черрингтона.

– Пока подойдет. Потом мы подыщем для вас другое место. Следует часто менять жилье. А я, кстати, пришлю вам экземпляр КНИГИ… – О’Брайен, как заметил Уинстон, произнес это слово как бы заглавными буквами, – книги Гольдштейна, как вы уже поняли. Возможно, я сумею достать ее только через несколько дней. Фактически их существует не так уж много. Органы Госмысленадзора разыскивают их и уничтожают едва ли не с той скоростью, с которой мы производим. Но разница невелика. Эта книга неуничтожима. Если погибнет последний экземпляр, мы воспроизведем его почти что дословно… А вы ходите на работу с портфелем? – спросил он.

– Как правило, да.

– И какой он у вас?

– Черный, очень поношенный. С двумя ремнями.

– Черный, с двумя ремнями, очень поношенный… хорошо. Однажды, в самом ближайшем будущем – точный день назвать не могу – в одном из полученных вами заданий окажется содержащее ошибку слово, и вам придется запросить повтор. На следующий день вы придете на работу без портфеля. В какое-то время на улице какой-то человек прикоснется к вашей руке и скажет: «Вот ваш портфель, вы обронили его». В этом портфеле окажется экземпляр книги Гольдштейна. Вы вернете его через четырнадцать дней.

Они помолчали.

– Осталась еще пара минут до того, как вам придется уйти, – сказал О’Брайен. – Мы встретимся снова… если мы встретимся снова…

Уинстон посмотрел на него.

– То в месте, где нет никакой тьмы? – неуверенно закончил он фразу О’Брайена.

Тот кивнул без малейшего удивления.

– В месте, где нет никакой тьмы, – проговорил он, словно узнавая аллюзию. – Кстати, может быть, вы хотите что-то сказать перед уходом? Или высказать какие-нибудь соображения, или задать вопрос?

Уинстон задумался. Похоже, что никаких вопросов у него уже не оставалось… еще менее он хотел произносить банальные и возвышенные пошлости. И вместо чего-либо непосредственно связанного с О’Брайеном или Братством в голову его пришла некая смесь воспоминаний: темная комната, в которой его мать провела свои последние дни, комнатушка над лавкой мистера Черрингтона, стекляшка с кусочком коралла и гравюра в рамке из розового дерева. И почти наугад произнес:

– А вам не приходилось слышать старый детский стишок, начинающийся со слов: «“Лимон-лим-апельсин”, – это звонит Сент-Клим»?

О’Брайен снова кивнул и с серьезным видом процитировал весь опус:

«Лимон-лим-апельсин», – это звонит Сент-Клим.

«С тебя три фартинга!» – звон Святого Мартина.

«Когда заплатишь, заплатишь ли?» – звенят колокола Олд-Бейли.

«Когда превращусь в богача!» – отвечают колокола Шордитча.

– Выходит, вы знаете последнюю строчку! – воскликнул Уинстон.

– Да, знаю. А сейчас вам, увы, пора уходить. Но погодите, позвольте предложить и вам одну из моих таблеток.

Уинстон поднялся на ноги, и О’Брайен протянул ему руку; могучая его длань раздавила кисть Уинстона. Оказавшись у двери, тот оглянулся, однако О’Брайен, казалось, уже забыл о нем. Он ждал, опустив ладонь на выключатель телескана. За его спиной угадывались письменный стол с лампой под зеленым колпаком, речепринт и проволочные корзинки, плотно набитые бумагами. Дело сделано. И через тридцать секунд О’Брайен вернется к своим прерванным и важным трудам на благо Партии.

Глава 9

Усталость превратила Уинстона в желе. Да, вполне подходящее слово. Оно пришло ему в голову само собой. Тело его обрело не только слабость этой отчасти упругой субстанции, но и прозрачность медузы. Ему казалось, что если он поднимет руку, то сможет увидеть, как проходит сквозь нее свет. Огромный объем работы как бы высосал из его плоти всю кровь и лимфу, оставив лишь хрупкую структуру из кожи, костей и нервов. Все ощущения будто усилились. Партийный комбинезон досаждал плечам, мостовая докучала подошвам; даже просто разжимая и сжимая кулак, он ощущал, как скрипят и противятся движению суставы.