Чтение онлайн

Власть правителей такого государства имеет абсолютный характер, недоступный никаким прошлым фараонам и цезарям. Они обязаны не допустить того, чтобы последователи их умирали от голода в неприличном количестве, еще они обязаны поддерживать столь же невысокий уровень военной техники, что их соседи; но как только этот минимум достигнут, они могут придать реальности любой выгодный для них вид.

Посему современная война, если судить ее по нормам предшествующих войн, является откровенным жульничеством. Он подобна дракам самцов некоторых копытных, чьи рога поставлены так, что они неспособны нанести друг другу увечья. Однако, не являясь реальной, она тем не менее не становится бессмысленной. Она съедает излишки потребительских товаров и позволяет сохранить ту особую ментальную атмосферу, в которой нуждается иерархическое общество. Война, как можно будет увидеть, представляет собой чисто внутреннее дело державы.

В прошлом правящие группировки всех стран мира, умея распознать общий интерес и потому имея возможность ограничить разрушительность войны, тем не менее сражались друг с другом, и победитель всегда грабил побежденного. В наши дни они не сражаются друг с другом. Их война, война каждой правящей группировки, ведется против собственных подданных, и цель войны заключается не в том, чтобы приобрести или не утратить какие-либо территории, но в том, чтобы сохранить в целости собственное государственное устройство. Поэтому само слово «война» вводит теперь в заблуждение. По всей видимости, можно утверждать, что, сделавшись непрерывной, война как таковая перестала существовать. То особое давление, которое она оказывала на человечество начиная с неолита и заканчивая началом двадцатого столетия, исчезло, уступив место чему-то совершенно другому. С тем же самым результатом три супердержавы вместо непрекращающейся войны могли бы заключить между собой вечный мир и жить в покое в своих нерушимых границах, ибо в таком случае каждая из них осталась бы самодостаточной вселенной, навсегда освободившейся от отрезвляющего страха перед внешней угрозой. Постоянный мир был бы точно таким, как постоянная война. Хотя огромное большинство членов Партии воспринимают его в более узком плане, таков внутренний смысл партийного лозунга: ВОЙНА – ЭТО МИР.

Уинстон на мгновение перестал читать. Где-то вдалеке прогрохотал взрыв ракетной бомбы. Блаженное ощущение одиночества в обществе запретной книги, в комнате, лишенной телескана, еще не выветрилось из его души. Он ощущал одиночество и безопасность, ощущал физическую усталость, и мягкое кресло, и легкое прикосновение к щеке ветерка, дышавшего из окна. Книга завораживала его, а точнее, заново убеждала. В известном смысле она не говорила ничего нового, но именно это и привлекало. Она говорила то, что сказал бы он сам, если бы имел возможность привести в порядок рассеянные мысли. Она была рождена родственным ему разумом, однако немыслимо более могучим, более системно мыслящим, менее поддавшимся страху. Самыми лучшими книгами, полагал Уинстон, являются те, которые рассказывают то, что ты уже знаешь. Он только что перелистал страницы обратно к первой главе, когда услышал на лестнице шаги Юлии и поднялся из кресла навстречу ей. Бросив на пол свою коричневую сумку для инструментов, она упала в его объятия; они не встречались уже больше недели.

– Я получил КНИГУ, – сказал он, как только разжались объятья.

– О! Хорошо, – отозвалась Юлия без особого интереса и немедленно склонилась к керосинке, чтобы сварить на ней кофе. К теме они вернулись только после того, как провели полчаса в постели. Вечер оказался прохладным, так что пришлось укрыться стеганым одеялом. Снизу доносились уже знакомый голос и шарканье ног по мостовой. Объемистая краснорукая женщина, которую Уинстон увидел во время своего первого визита, казалась неотъемлемой частью этого двора. Похоже, что в течение дня не было минутки, когда она не сновала бы между корытом и веревкой то с полным прищепок ртом, тo распевая страстную песню. Уютно устроившаяся на боку Юлия явно собиралась уснуть. Выудив с пола оставленную там книгу, он сел, привалившись спиной к изголовью кровати, и сказал:

– Мы должны прочитать ее. И ты тоже. Как и все члены Братства.

– Читай ты, – проговорила Юлия уже с закрытыми глазами. – Читай вслух. Так будет лучше всего. А потом можешь объяснить мне то, что прочел.

Стрелки часов показывали на шесть, то есть на восемнадцать. Впереди у них оставалось еще три или четыре часа. Положив книгу на колени, он начал читать:

Глава I. Невежество – это Сила

Во все известные нам времена – возможно, с конца неолита – в мире существовало три группы людей: высшая, средняя и низшая. Они подразделялись на подгруппы различными способами, в разные времена называли себя разными именами, существовали в различных количественных соотношениях и различных взаимоотношениях друг с другом, однако базовая структура общества никогда не менялась. Даже после колоссальных потрясений и как будто бы необратимых перемен всегда восстанавливалась одна и та же структура, подобно тому, как всегда возвращается гироскоп в равновесное положение, в какую бы сторону ни отклоняли его. Интересы этих групп полностью несовместимы…

– Юлия, ты не спишь? – спросил Уинстон.

– Не сплю, любимый, и слушаю тебя. Продолжай. Это великолепно.

Он продолжил:

– Цели этих групп полностью несовместимы. Цель высшей группы – сохранить свое положение. Цель средней – обменяться положением с высшей. Цель низшей (когда у них бывает таковая, так как они настолько раздавлены эксплуатацией, что не всегда ощущают то, что находится за пределами своих жизненных потребностей) – отменить все сословные различия и создать такое общество, в котором все люди будут равны. Таким образом, во всей истории так или иначе повторяется одинаковая в общих очертаниях борьба. Высший класс достаточно долго благополучно пребывает у власти, однако рано или поздно наступает такой момент, когда его представители теряют или веру в себя, или способность эффективно править, или одновременно и то и другое. Тогда средний класс низлагает высший, воспользовавшись услугами низшего, который привлекает на свою сторону обещанием бороться за свободу и справедливость. Добившись своей цели, средний класс отправляет низший обратно в рабское положение, а сам становится высшим. Наконец образуется новый средний класс, вычленившийся из одной из остальных групп или из обеих сразу, и борьба начинается снова. Из всех трех групп только низшая никогда не добивается своих целей.

Будет преувеличением сказать, что по ходу истории не имел места материальный прогресс. Даже в наше время, в период упадка, средний человек обеспечен необходимым больше, чем несколько веков назад. Однако никакой рост благосостояния, никакое смягчение нравов, никакие революционные реформы ни на миллиметр не приблизили его к равенству. С точки зрения низшего класса, любые исторические перемены оканчивались для него лишь переходом от одного господина к другому.

К концу девятнадцатого столетия воспроизводимость этой схемы стала очевидна для многих наблюдателей. Возникли школы мыслителей, интерпретировавших историю как циклический процесс и утверждавших, что таким образом доказывается неизменность неравенства как непреложного закона существования человечества. Эта доктрина, конечно, всегда имела своих сторонников, однако манера, в которой она теперь излагается, претерпела значительные изменения. В прошлом необходимость иерархической формы общества в первую очередь оправдывалась высшим общественным слоем. Она проповедовалась королями, аристократами, а также священниками, адвокатами – всеми теми, кто паразитировал на потребностях высшего слоя, – и обыкновенно смягчалась обещаниями компенсации в воображаемом потустороннем мире. Средний класс на стадии борьбы за власть всегда пользовался такими словами, как свобода, справедливость и равенство. Далее, однако, концепция общечеловеческого братства начинала размываться теми, кто еще не прорвался к власти, однако надеялся скоро прийти к ней. В прошлом средний класс устраивал революции под знаменем равенства, однако, низложив старый порядок, устанавливал еще худшую тиранию. Новый средний класс, по сути дела, провозглашал свою тиранию заранее. Социализм – теория, появившаяся в начале девятнадцатого века, ставшая последним звеном в цепи философских течений, восходящих к восстаниям рабов античного времени, – с самого начала был заражен утопизмом прежних веков.

Однако в каждом варианте социализма, возникавшем примерно после 1900 года, конечная цель установления свободы и равенства отвергалась все более и более открыто. Новые движения, появлявшиеся в середине столетия, – ангсоц в Океании, необольшевизм в Евразии, так называемое почитание смерти в Востазии – сознательно ставили своей целью закрепление НЕсвободы и НЕравенства. Конечно же, эти новые движения вырастали на старых корнях и стремились пользоваться именами прежних теорий и на словах следовали их идеологии, однако все они имели своей целью остановку прогресса и замораживание истории в нужный момент. Знакомому уже маятнику было суждено качнуться еще один раз и остановиться. Как и всегда, средним назначено было выставить высших и стать ими, однако на сей раз согласно осознанной стратегии высшие получили возможность занимать эту позицию постоянно.

Новые доктрины возникли отчасти благодаря накоплению исторических знаний и росту понимания истории, еще не существовавшего до девятнадцатого века. Сделалось постижимым (или, во всяком случае, так казалось) циклическое течение истории, ну а раз оно сделалось постижимым – значит, стало и изменяемым. Однако основной определяющей причиной стало то, что уже в начале двадцатого века равенство общества сделалось технически возможным. Действительно, люди остались неравными в своих природных талантах, и исполняемые ими функции распределялись образом, невольно ставившим одних в предпочтительное положение перед другими. Однако реальной необходимости в классовом разделении общества или в больших различиях в личном доходе уже не существовало.

В прежние времена классовые различия были не только неизбежны, но и желательны. Неравенство было ценой цивилизации. Однако с развитием механического производства ситуация изменилась. Даже в том случае, когда людям приходилось заниматься различными видами работ, исчезла необходимость, заставлявшая их жить на различных социальных и общественных уровнях. Поэтому, с точки зрения новых стремившихся к власти групп, равенство между людьми теперь представляло собой не желанный для всех идеал, а опасность, которую следовало предотвратить. В более примитивные времена, когда справедливое и мирное общество было в принципе нереально, в его возможность было проще поверить. Идея земного рая, в котором все люди будут братьями друг другу, не нуждаясь в законах и принуждении к грубому труду, манила человеческое воображение много тысячелетий. И видение это обладало определенной властью даже над группами, на деле имевшими профит от каждой исторической перемены. Наследники Французской, Английской и Американской революций отчасти верили в свои красивые фразы о правах человека, свободе слова, равенстве перед законом и тому подобном и даже позволили этим словам оказать кое-какое влияние на образ своих действий. Однако к четвертому десятилетию двадцатого века все основные течения политической мысли обрели авторитарный характер. Земной рай был дискредитирован в тот самый момент, когда стало возможным его осуществление. Каждая новая политическая теория, каким бы именем она ни прикрывалась, вела в обратную сторону, к иерархии и территориальному дроблению. И при общем ожесточении нравов, установившемся в тридцатых годах двадцатого века, вновь стали использоваться методики, отвергнутые подчас столетия назад, – заключение без суда и следствия, использование военнопленных в качестве рабов, публичные казни, захват заложников, депортации целых народов – причем они не только вошли в обиход, но с ними смирялись и даже защищали люди, считавшие себя прогрессивными.

И только после десятилетия межнациональных и гражданских войн, революций и контрреволюций ангсоц и его политические конкуренты превратились в полностью развитые общественные теории. Однако они находились в тени различных систем, обыкновенно именуемых тоталитарными, появившихся несколько ранее в том же столетии, и общие характеристики мира, которому предстояло возникнуть из доминировавшего хаоса, стали очевидными уже достаточно рано.

Равным образом было очевидно и то, какого рода люди станут управлять миром. Новая аристократия состояла по большей части из бюрократов, ученых, инженеров, профсоюзных лидеров, политологов, социологов, преподавателей, журналистов и профессиональных политиканов. Эти люди, корнями своими уходящие в средний по доходам класс и в верхние слои рабочего класса, были созданы и сведены воедино бесплодным миром монопольной промышленности и централизованного правления. В прошлые века по сравнению со своими оппонентами они казались менее жадными, менее тяготевшими к роскоши, более рвущимися к чистой власти, но превыше всего – более осознающими дела рук своих и более заинтересованными в сокрушении всякой оппозиции. И этот последний фактор сделался определяющим. По сравнению с властями сегодняшнего дня все предшествующие тирании были трусливыми, нерешительными и неэффективными. Правящие группы всегда были в какой-то степени заражены либеральными идеями и не заканчивали любые дела, действовали исключительно в открытую и не интересовались тем, что думали их подданные. По современным стандартам толерантной была даже средневековая католическая церковь. Отчасти причиной этого являлся тот факт, что в прошлом никакое правительство не обладало властью, позволявшей держать своих подданных под постоянным надзором. Изобретение печати, однако, облегчило управление общественным мнением, а кино и радио продолжили процесс. Изобретение телевидения и дальнейшее его совершенствование, позволившее одновременно вести прием и передачу с одного телеаппарата, прикончило личную жизнь. Всякий гражданин – во всяком случае, гражданин достаточно важный для того, чтобы за ним наблюдали, – теперь все двадцать четыре часа в сутки мог находиться под надзором полиции и в сфере воздействия монопольной официальной пропаганды при полном отсутствии других каналов общения и информации. Впервые возникла возможность добиться не только всеобщего полного повиновения воле государства, но и полного единомыслия по любому вопросу.