Чтение онлайн

В разных комбинациях эти три сверхдержавы уже в течение двадцать пяти лет находятся в постоянной войне между собой. Война эта, однако, не имеет того отчаянного истребительного характера, присущего войнам начала двадцатого века. Военные действия преследуют ограниченные цели, противоборствующие стороны не способны уничтожить друг друга, не имеют материальных причин для противоборства и не разделены какими-то высшими идеологическими соображениями. Однако отсюда отнюдь не следует, что характер ведения войны и отношение общества к ней сделались менее кровожадными и более рыцарственными. Напротив, военная истерия во всех странах носит постоянный и универсальный характер, и такие действия, как насилие над женщинами, грабеж, детоубийства, обращение в рабство всего населения оккупированных областей, репрессии против военнопленных вплоть до закапывания живьем в землю и сожжения на костре, воспринимаются как нормальные, если совершаются своими войсками, а не вражескими. Однако в физическом плане в современной войне участвует очень небольшое количество людей, в основном высококвалифицированные специалисты, и погибших, таким образом, бывает немного. Военные действия, когда таковые происходят, ограничиваются отдаленными приграничными районами, о местонахождении которых средний человек может только догадываться, или разворачиваются около Плавучих Крепостей, охраняющих стратегически важные пункты на морских дорогах. В центрах цивилизации война проявляется в виде постоянного дефицита потребительских товаров и случайных разрывов ракетных бомб, способных привести не более чем к нескольким дюжинам смертей. Война, по сути дела, изменила свой характер. Точнее говоря, изменился порядок значимости причин, приводящих к войне. Мотивы, в какой-то степени уже присутствовавшие в великих войнах начала двадцатого столетия, теперь обрели доминирующее положение, осознанно признаются и служат руководством к действию.

Чтобы понять причины войны сегодняшнего дня – ибо, несмотря на перегруппировки альянсов, производящиеся каждые несколько лет, война остается той же самой войной, – следует понимать, во-первых, что она не может иметь решительного характера. Ни одна из трех существующих супердержав не может быть побеждена и захвачена двумя остальными. Силы противников в точности уравновешены, а природные оборонительные ресурсы непреодолимы. Евразия защищена колоссальными просторами суши, Океания – шириной Тихого и Атлантического океанов, Востазия – плодовитостью и усердием своего населения. Во-вторых, в материальном плане более не существует никаких причин для войны. С установлением замкнутых и самодостаточных экономик, в которых производство и потребление точно согласованы друг с другом, завершилось соперничество за рынки сбыта, являвшееся основной причиной всех предшествующих войн, а борьба за источники сырья перестала считаться вопросом жизни и смерти. Каждая из трех супердержав в любом плане настолько велика, что обладает всем необходимым в собственных границах. И если война еще имеет какое-то экономическое значение, то только как борьба за трудовые ресурсы. Между границами супердержав и вне их прямого подчинения существует четырехугольник, углами которого можно считать Танжер, Браззавиль, Дарвин и Гонконг; в нем проживает пятая доля населения всей Земли. Три державы постоянно сражаются именно за обладание этими густонаселенными регионами и северной полярной шапкой. На практике ни одной державе не удается контролировать всю спорную территорию. Части ее постоянно переходят из рук в руки, и возможность захватить тот или иной фрагмент ее внезапным коварным и предательским ударом диктует бесконечные изменения в составе альянсов.

На всех спорных территориях присутствуют месторождения ценных минералов, а на некоторых из них произрастают важные растительные продукты, такие как каучук, который на более северных территориях приходится синтезировать при помощи сравнительно дорогостоящих технологий. Однако в первую очередь они располагают безграничным ресурсом дешевой рабочей силы. Держава, контролирующая экваториальную Африку, или страны Среднего Востока, или юг Индии, или Индонезийский архипелаг, получает в свое распоряжение тела десятков или даже сотен миллионов получающих гроши, но усердных кули.

Население этих регионов, с той или иной степенью открытости приведенное к состоянию рабов, переходит от завоевателя к завоевателю и расходуется таким же образом, как уголь или нефть, – в гонке вооружений, при территориальных захватах, при порабощении населения других областей и так далее до бесконечности. Следует отметить, что область боевых действий всегда ограничивается окраинами спорных регионов.

Границы Евразии постоянно колеблются между равнинами Конго и северным побережьем Средиземного моря; острова Тихого и Индийского океанов постоянно переходят от Океании к Востазии и обратно; проходящая по Монголии линия раздела между Евразией и Востазией никогда не сохраняла стабильность; вокруг полюса все три державы претендуют на колоссальные территории, по большей части почти не населенные и даже почти не исследованные, однако равновесие сил практически сохраняется, а центральные территории каждой супердержавы всегда остаются неприкосновенными.

Более того, труд эксплуатируемого населения экваториальных областей на самом деле не создает необходимого вклада в мировую экономику. Области эти ничего не добавляют к благосостоянию человечества, так как все, что они производят, используется в военных целях, а цель ведения всякой войны состоит в том, чтобы занять лучшую позицию для ведения следующей войны. Порабощенное население позволяет своим трудом ускорить темпы ведения непрерывной войны. Однако даже в том случае, если бы его не существовало, структура мирового общества и процесс его существования не претерпели бы заметных изменений.

Основной целью современной войны (в соответствии с принципами ДВОЕМЫСЛИЯ эта цель одновременно признается и не признается руководящими умами Внутренней Партии) является использование общественного продукта без повышения уровня жизни. С самого конца девятнадцатого столетия в индустриальном обществе неизменно присутствовала проблема использования излишков потребительских товаров. В настоящее время, когда мало кто может позволить себе есть досыта, проблема эта потеряла свое прежнее значение, хотя этого могло и не случиться даже при условии искусственного уничтожения продуктов. Сегодняшний мир наг, раздет, голоден и уныл даже по сравнению с тем, который существовал до 1914-го, не говоря уже о воображаемом будущем, наступления которого ждали в начале двадцатого века. В то время грамотные люди представляли себе будущее общество как невероятно богатое, свободное, упорядоченное и эффективное, сверкающее стеклом и сталью, а также белым как снег бетоном. Наука и техника прогрессировали с выдающейся скоростью, и предположение о том, что прогресс этот продолжится, казалось вполне естественным. Однако этого не случилось – отчасти в связи с обнищанием населения, вызванным долгой чередой войн и революций, а отчасти потому, что научный и технический прогресс основывался на эмпирической системе мышления, неспособной существовать в строго регламентированном обществе.

Современный мир примитивнее того, который существовал полвека назад. Некоторые области знания продвинулись вперед, были разработаны определенные устройства, всегда так или иначе связанные с военной техникой и методами полицейского шпионажа, однако развитие экспериментальной науки и технический прогресс в целом остановились. Кроме того, разрушения и утраты, понесенные миром во время атомной войны пятидесятых годов, никогда не были восполнены в полной мере. К тому же опасности, присущие машинному производству, не удалось ликвидировать. Со времени его появления всем было ясно, что нужда в эксплуатации людей, а также причина возникновения человеческого неравенства исчезли. Если бы машины использовали только для этого, голод, долгий рабочий день, грязь, неграмотность и болезни исчезли бы за несколько поколений.

И в самом деле: не преднамеренно, но скорее по самопроизвольной автоматической реакции производимый избыточный продукт, который подчас нельзя было не разделить среди населения, и механизация производства позволили примерно за полвека, в конце девятнадцатого и начале двадцатого столетий, существенно поднять уровень жизни среднего человека.

Однако было также ясно, что тотальное увеличение благосостояния чревато разрушением иерархического общества – а в известном смысле слова и вызывало его. В мире, в котором каждый человек работал бы неполный день, не голодал, жил в доме с ванной и холодильником, владел автомобилем и даже самолетом, сама собой исчезла бы самая очевидная и, возможно, самая важная форма неравенства. Сделавшись всеобщим, благосостояние не допускало бы дальнейших градаций. Без сомнения, можно вообразить себе общество, в котором БЛАГОСОСТОЯНИЕ в смысле личного владения имуществом и предметами роскоши было бы распределено равномерно, в то время как ВЛАСТЬ оставалась бы в руках немногочисленной привилегированной касты. Однако на практике такое общество не смогло бы долгое время сохранять стабильность. Ибо если досуг и безопасность доступны всем в равной мере, огромная масса человеческих созданий, обыкновенно оглушенных собственной бедностью, обретет дар речи и научится мыслить самостоятельно, и как только они сделают это, то рано или поздно поймут, что привилегированное меньшинство не имеет оправдания своему существованию, и сметут его. В долгой перспективе иерархическое общество возможно только на основе бедности и невежества.

Возвращение к деревенскому сельскохозяйственному прошлому, о коем грезили некоторые мыслители начала двадцатого века, также оказалось непрактичным решением. Оно противоречило общей тенденции к механизации, сделавшейся квазиинстинктивной во всем мире; к тому же любая страна, отстающая в индустриальном развитии, оказывалась беспомощной и в военном отношении, подпадая таким образом под косвенное или непосредственное господство своих более развитых соперников.

Неудовлетворительным оказалось и решение содержать массы в бедности за счет сокращения выпуска товаров. Нечто подобное происходило на финальной стадии капитализма, примерно между 1920 и 1940 годами. Экономика многих стран была в стагнации: обработка земли прекратилась, капитальное оборудование не обновлялось, широкие слои населения остались без работы, и жизнь их едва поддерживалась государственными пособиями. Это, однако, повлекло за собой военную слабость и, поскольку введенные ограничения явно оказались излишними, вызвало появление влиятельной оппозиции. Проблема заключалась в том, что требовалось поддерживать развитие промышленности, не позволяя, однако, вырасти реальному благосостоянию общества. Товары должны производиться, но их не следует распределять среди населения… На практике это может происходить только при условии непрерывных военных действий.

Сущностным действием войны является разрушение и уничтожение, необязательно направленное на человеческие жизни, но скорее ориентированное на результаты человеческого труда. По сути дела, война представляет собой уничтожение – механическое, атмосферное, водное – материалов, которые в иных условиях могли бы позволить массам жить комфортабельнее и оттого – в отдаленной перспективе – сделаться умнее. Даже если орудия войны не расходуются в ходе боевых действий, их производство является удобным способом траты созидательного труда на создание продукта, который не может быть потреблен.

Например, для создания Плавучей Крепости требуются трудозатраты, которых хватило бы на постройку нескольких сотен торговых кораблей. Отслужив свой срок, она разрезается на металл как устаревшая, не создав никому никакого материального блага, после чего с колоссальными затратами того же труда строится новая Плавучая Крепость. Военные затраты в принципе планируются так, чтобы потреблять любой добавочный продукт, который остается после удовлетворения минимальных потребностей населения. На практике потребности населения всегда недооцениваются, в результате чего имеет место хронический дефицит половины жизненных потребностей; это, однако, рассматривается как преимущество. Разумная политика требует держать даже привилегированные группы неподалеку от уровня нужды, так как тем самым в состоянии всеобщего дефицита повышается значение мелких привилегий, и таким образом усиливается расслоение между различными частями общества. По стандартам начала двадцатого века даже член Внутренней Партии ведет аскетичный и трудовой образ жизни. Однако те немногие проявления роскоши, которые он может себе позволить, – просторная, хорошо обставленная квартира, одежда из лучших тканей, более качественная пища, напитки и табак, двое или трое слуг, личный автомобиль или геликоптер, – помещают его в мир, отличный от того, в котором обитают члены Внешней Партии, а те, в свою очередь, имеют привилегии, которых лишены представители низших слоев общества, так называемые пролы. Общественная обстановка сопоставима с ситуацией в осажденном городе, когда обладание шматом конины делает человека богачом на фоне нищих. И в то же время сознание того, что идет война, что кругом опасность, позволяет расценивать передачу власти узкой касте как естественное и неизбежное условие выживания.