Чтение онлайн

За пять дней ему пришлось проработать больше девяноста часов, как и всем остальным служащим министерства. Но теперь аврал закончился, и до завтрашнего утра новой партийной работы поступить не могло. Ему практически нечего было делать, то есть Уинстон мог провести шесть часов в своем убежище, а потом девять часов – в собственной постели. И он медленно шел по невзрачной улочке к лавке мистера Черрингтона под лучами заходящего солнца и одним глазом поглядывал, не появится ли патруль, хотя совершенно иррациональным образом был уверен, что в этот день никакая опасность грозить ему не может. Тяжелый портфель в руке на каждом шагу задевал колено, распространяя неприятное колющее ощущение по всей ноге. В самом портфеле уже шестой день находилась книга, которую он еще не только не открыл, но даже не вынимал из него.

На шестой день Недели Ненависти, после шествий, речей, криков толпы, песен, знамен, транспарантов, плакатов с лозунгами, кинофильмов, фигур из папье-маше, грохота барабанов, рычания труб, топота марширующих ног, скрежета гусениц танков, рыка пролетавших над головами одна за другой эскадрилий, грохота орудийных салютов, после шести дней пандемониума, когда массовый оргазм уже достигал высшей точки и общая ненависть масс к Евразии вскипела в такой степени, что если бы толпе удалось добраться до двух тысяч евразийских военных преступников, которых предстояло публично повесить в последний день торжеств, то несчастных, вне сомнения, разорвали бы голыми руками на части… в этот самый момент было объявлено, что Океания воюет не с Евразией, а с Востазией. А Евразия является союзником.

Конечно же, никто не признавал факт подобной перемены. Просто повсюду с крайней внезапностью стало известно о том, что врагом является не Евразия, а Востазия. В тот момент, когда это случилось, Уинстон принимал участие в демонстрации, происходившей на одной из центральных лондонских площадей. Была ночь; белые лица и красные знамена заливал отвратительный свет фонарей. На площади теснилось несколько тысяч людей, среди которых находился и тысячный отряд школьников с галстуками шпионеров.

На задрапированном алыми полотнищами помосте перед толпой распинался оратор от Внутренней Партии – невысокий и тощий человечек, с лысого крупного черепа которого свисали жидкие пряди. Он размахивал непропорционально длинными руками. Этот мелкий, изуродованный ненавистью гоблин вцепился одной рукой в стойку микрофона, а другой – длинной, заканчивающейся костлявым большим кулаком – грозил кому-то над головой. Голос его, обретший металлический тембр с помощью усилителей, грохотал над толпой, изрыгая бесконечный список жестокостей, массовых побоищ, депортаций, грабежей, изнасилований, пыток над пленными, бомбежек мирных жителей, лживой пропаганды, несправедливой агрессии, разорванных договоров. Слушать его было невозможно: с каждым новым обвинением ты сперва проникался мыслью, что все это истина, а потом на тебя накатывала волна гнева. Ярость толпы то и дело вскипала, и голос оратора исчезал за звериным рыком, непроизвольно вырывавшимся из тысяч глоток. Самые свирепые, самые дикарские вопли исходили от детишек. Речь продолжалась уже минут двадцать, когда на эстраду из толпы поднялся посланец и передал оратору клочок бумаги. Ни на секунду не умолкая, тот развернул и прочел записку. Ни интонация его, ни содержание речи не изменились, только названия вдруг стали другими.

Безо всяких слов волна понимания прокатилась по толпе.

Океания воюет с Востазией! Буквально в следующий момент толпу охватило возмущение. Площадь украсили неправильными плакатами и лозунгами! Почти половина их изображала не те лица. Саботаж! Опять взялись за дело агенты Гольдштейна! Последовала буйная интерлюдия, во время которой плакаты срывались со стен, а полотнища с лозунгами, порванные в клочки, погибали под ногами толпы. Юные шпионеры оказались в авангарде процесса, они влезали на крыши домов и срывали привязанные к трубам транспаранты. Однако за пару-тройку минут волнение улеглось. Оратор, чуть пригнувшийся и склонившийся вперед, так и не выпустивший микрофон из одной руки и не опустивший вторую, по-прежнему грозившую врагам, продолжил свою речь прямо с того места, на котором остановился. Еще минута – и толпа вновь разразилась полным звериной ярости рыком. Неделя Ненависти продолжила свое течение, хотя объект гнева переменился.

Теперь Уинстон понял, что поразило его более всего: оратор переключился с одного объекта обличения на другой не только не запнувшись, но даже не перестроив фразу. Но там, на площади, его занимали совсем другие мысли. Именно в тот момент, когда площадь погрузилась в беспорядок, когда там срывали плакаты, к плечу его прислонился человек, лица которого он не успел разглядеть, и промолвил:

– Простите, но вы, кажется, обронили свой портфель в этой давке.

Уинстон рассеянным движением протянул руку к портфелю, зная, что пройдет не один день, прежде чем удастся заглянуть в него. Сразу же после демонстрации он отправился прямиком в Министерство правды, хотя время приближалось уже к двадцати трем часам. Точно так же поступили все остальные сотрудники. Льющиеся из телесканов приказы, призывающие их вернуться на свои рабочие места, были излишни.

Океания воевала с Востазией: Океания всегда воевала с Востазией. Большая часть вышедшей за последние пять лет политической литературы мгновенно и полностью вышла из употребления. Отчеты и сообщения всякого рода, газеты, книги, памфлеты, фильмы, звукозаписи, фотоснимки – все нужно было исправить с максимальной скоростью. Хотя никаких директив на сей счет никогда не поступало, было известно, что руководство департамента придерживалось того мнения, что через неделю никаких упоминаний о войне с Евразией или о союзе с Востазией остаться нигде не должно. Предстояло выполнить умопомрачительный объем работ, при этом используемые процедуры нельзя было называть подлинными именами. Все сотрудники Архивного департамента работали по восемнадцать часов в сутки с двумя трехчасовыми перерывами на сон. Извлеченные из подвалов матрасы разложили по всем коридорам, перекусывали бутербродами и кофе «Победа»: их развозили на колесных тележках работники столовой. Каждый раз, когда Уинстон уходил с рабочего места, чтобы поспать, он старался, чтобы на столе его не осталось неоконченных заданий, и каждый раз, когда он, полусонный, со слипающимися глазами, доползал до своего стола, обнаруживал на нем целый сугроб из почтовых цилиндриков, погребавший под собой речепринт и даже осыпавшийся на пол, так что первым делом ему приходилось придавать этому вороху какой-то приемлемый для работы вид.

Хуже всего было то, что работу нельзя было свести к механическому повторению действий. Часто достаточно было всего лишь заменить одно имя другим, однако подробные отчеты с места событий требовали внимания и воображения. Даже простой перенос события с одного театра военных действий на другой, к тому же расположенный в иной части света, требовал невероятных географических познаний.

На третий день глаза его болели невыносимо, а очки приходилось протирать каждые несколько минут. Казалось, он был занят тяжелейшей физической работой, от которой, с одной стороны, вроде можно было бы и отказаться, но с другой – приходилось с сумасшедшим упрямством заканчивать ее. Уинстона теперь не смущал тот факт, что каждое слово, надиктованное им в речепринт, каждая буква, оставленная на бумаге его чернильным карандашом, представляет собой откровенную ложь. Как и всякий сотрудник своего департамента, он стремился только к тому, чтобы совершаемый ими подлог выглядел безукоризненно. Утром шестого дня поток бумажных цилиндров иссяк. Сперва из трубы не появлялось заданий целые полчаса; потом выпал один цилиндрик, а за ним… за ним не последовало ничего. Поток работы иссякал одновременно повсюду. Глубокий и вместе с тем потаенный вздох пронесся по всему департаменту. Совершено великое дело, пусть о нем и невозможно будет впоследствии упомянуть. Ни один человек на всем белом свете не смог бы теперь найти документальные доказательства того, что совсем недавно имела место война с Евразией. Ровно в двенадцать неожиданно объявили, что все сотрудники министерства свободны до завтрашнего утра. Уинстон, вместе с портфелем и книгой, во время работы остававшимися между его ногами, а во время сна – под головой, отправился домой, побрился и едва не уснул в ванне, хотя воду назвать горячей было невозможно.

С многозначительным хрустом в суставах он вскарабкался по лестнице на второй этаж лавки мистера Черрингтона, по-прежнему ощущая усталость, хотя спать уже расхотелось. Он отворил окно, разжег крохотную грязную керосинку и поставил на нее кастрюльку с водой для кофе. Юлия придет попозже, но у него есть книга. Усевшись в ненадежное на вид кресло, Уинстон расстегнул пряжки портфеля.

В его руках оказалась толстая черная книга в любительском переплете, без названия и без имени автора на обложке. Шрифт также показался несколько неправильным. Потрепанные на краях страницы легко отделялись друг от друга. Книга явно прошла через множество рук. На титульной странице было напечатано:

ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА

ОЛИГАРХИЧЕСКОГО КОЛЛЕКТИВИЗМА Эммануил Гольдштейн

Уинстон приступил к чтению.

Глава I. Невежество – это сила

Во все известные нам времена – возможно, с конца неолита – в мире существовали три группы людей: высшая, средняя и низшая. Они подразделялись на подгруппы различными способами, в разные времена называли себя разными именами, существовали в различных количественных соотношениях и состояли в различных взаимоотношениях друг с другом, однако базовая структура общества никогда не менялась. Даже после колоссальных потрясений и как будто бы необратимых перемен всегда восстанавливалась одна и та же структура, подобно тому, как всегда возвращается гироскоп в равновесное положение, в какую бы сторону ни отклоняли его. Интересы этих групп полностью несовместимы…

Уинстон оторвался от чтения главным образом для того, чтобы прочувствовать тот факт, что он читает книгу в комфорте и безопасности. Он в одиночестве, здесь нет телескана, никто не подслушивает через замочную скважину, ему не надо нервно оглядываться по сторонам или прикрывать страницу рукой. Теплый летний ветерок ласкал щеку. Откуда-то издалека доносились детские голоса, в самой же комнате не было слышно ни звука, если не считать сверчковой песенки часов. Он уселся поглубже в шатком кресле и положил ноги на каминную решетку в полном, достойном вечности блаженстве. И вдруг, как случается иногда с книгой, в которой читал и перечитал каждое слово, он открыл ее совершенно в другом месте, попав на третью главу. Уинстон продолжил чтение:

Глава III. Война – это Мир

Раздел мира между тремя сверхдержавами стал событием, которое можно было предвидеть заранее, что и было сделано еще до середины двадцатого века. Поглощением Европы Россией и Британской империи Соединенными Штатами было закреплено образование двух из трех существующих ныне держав, Евразии и Океании; третья из них, Востазия, образовалась в качестве отдельной единицы только после десятилетия хаотических войн. Границы между тремя супердержавами были проведены в некоторых местах произвольным образом, в других же областях они нестабильны и определяются недавними военными успехами, но в целом следуют географическим принципам. Евразия занимает всю северную часть Евразийского континента, от Португалии до Берингова пролива. Океания включает в себя обе Америки, острова Атлантического океана, в том числе Британские, Австралазию и южную часть Африки. Востазия, по величине уступающая обеим конкурирующим с ней державам и обладающая не столь четко зафиксированной западной границей, состоит из Китая, стран, расположенных к югу от него, Японских островов и большой по площади, но колеблющейся в политическом аспекте части Маньчжурии, Монголии и Тибета.