Чтение онлайн

— Значит останешься без чаевых. — отмахнулся я. — Какие трофеи у погибших фрицев мы взяли?

Интендант поскреб затылок:

— Две винтовки Маузер, сотня патронов, четыре гранаты… вроде всё.

— А еда? Что-то у них в вещмешках было съедобное? — уточнил я.

Поликарпенко удивлённо ответил:

— Ничего, даже печенья и галет не было. А ведь фриц любит похрустеть чем-нибудь особенно если непонятно когда будет следующая кормёжка.

Белугин не врал, немцы настолько сильно озаботились возможностью уморить нас с голоду, что даже своим егерям запретили брать с собой в бой против партизана сухие пайки. Мол, вернётесь живыми тогда и поедите. А так нечего кормить врага.

25 августа 20.30

Подобная тактика ограничения доступа партизан к продовольствию действительно со временем могла превратиться в большую проблему.

Противник беспокоил нас по несколько раз в день: то налётами бомбардировщиков, то обстрелом артиллерии, то поджогами лесов.

Мы постоянно маневрировали среди лесных массивов, поэтому чаще всего немцы клали свои бомбы и снаряды мимо, но иногда прилетало и в наши ряды, и у нас появлялись раненые и убитые. Кроме того, немцы постоянно посылали небольшие группы егерей, которые конвоировали пленных, толкая их впереди разминировать партизанские тропы. Егеря были вооружены пулемётами и пистолет-пулеметами, щедро тратили пули, стараясь вычищать лесные участки от партизан по секторам.

Наше секретное оружие снайпер Вася Алексеев обычно довольно быстро выбивал подобных героев, а вот в соседних отрядах подобная тактика приводила к большим потерям среди наших товарищей. Пришлось нам поделиться двумя учениками снайпера с соседними отрядами.

После каждой такой сшибки мы получали трофеи в виде оружия и освобождённых заключённых, но ни грамма продовольствия. Нам невероятно сильно повезло, что мы перед самой блокадой успели захватить большой продовольственный склад немцев и перевезти припасы на наши партизанские базы.

Однако видя подобную тенденцию, я большую часть отряда, особенно новичков, перевёл в хозяйственный взвод и направлял их на заготовку грибов, ягод, ловлю рыбы в лесных реках и озёрах. Мы старались питаться сезонной едой, а захваченные у немцев запасы тушёнки и галет планировали оставить на зиму как неприкосновенный запас.

В течение нескольких дней мы отходили медленно в глубь леса, в болота, огрызаясь и делая неожиданные ночные контратаки.

Кстати, немцы очень сильно просчитались, направляя нам заморённых голодом пленных. Они думали, что голодные сломанные пленом и издевательствами люди будут нам бесполезны, повиснут пустым бременем, но оказалось совсем наоборот. Бойцы из Минского концлагеря за время пребывания в плену настолько сильно прониклись ненавистью к фашистам, что после нескольких дней отдыха и усиленного питания, настойчиво требовали направить их в самую опасную точку противостояния с фрицами, были готовы рисковать жизнью днем и ночью. У многих из них исчез страх смерти, потому что они успели испытать на себе мучения и издевательства куда хуже самой смерти.

— Понимаете, товарищ майор, — рассказывал мне сержант Вахромеев, которого я назначил командиром нового подразделения, состоявшего целиком из бывших пленных Минского лагеря. — Немцы мало того что кормили нас такими ужасными отбросами, что даже свиньи побрезговали бы такой едой. Они ещё постоянно избивали нас почем зря, стравливали разные национальности, русского на украинца, белоруса на татарина. Им было скучно: устраивали бои, победителей кормили как на убой, проигравших лишали даже самой скудной пайки. А чуть проявил недовольство или непокорность — расстрел на месте. Чем снова возвращаться в такой плен уж лучше умереть. Все равно, двум смертям не бывать. И… мы очень сильно задолжали фрицам за эти мучения и унижения, но самое главное, за смерть наших товарищей. Очень хочется поскорее вернуть эти долги с лихвой.

— Вахромеев, всё вернете, всё заплатите, обещаю, с процентами, с пенями, неустойками, — ответил я осторожно, — но должен сказать, что вы выжили в таком аду не для того чтобы погибнуть сдуру и зря. Если одну свою жизнь сможете поменять на несколько жизней фрицев или хороший запас оружия или продуктов для отряда, то это хороший размен. Но без цели, просто так, потому что сжигает ненависть… нельзя так. Слушай мой боевой приказ и доведи до каждого своего бойца: не рисковать почем зря. Вы все, каждый из вас, величайшая ценность нашей социалистической родины. Нужно выиграть эту войну и загнать фрица в Берлин и дальше. После войны нужно будет потратить очень много сил чтобы построить наконец коммунизм. Если вы здесь поляжете, то кто будет строить? Тыловые крысы?

— Есть, не рисковать почем зря, товарищ майор. — отозвался Вахромеев. Он понимал, что командир отряда прав. Но как было избавиться от жутких воспоминаний о нескончаемом аде плена?

Стоило лишь прикрыть глаза, как снова вставал яркой картиной бой, где его роту, занимавшую оборону неподалёку от Брестской крепости сначала густо накрыло артиллерией противника, а остатки выживших добили танки Гудериана.

Сержант и выжил только потому что снаряд взорвался рядом с ним и контузил, отправив в беспамятство.

Очнулся он от «ласковых» ударов немецких сапогов по печени и сердитых слов:

— Рус, вставай, иначе пиф, паф. Я стрелять, тебя убивать.

Вахромеев едва смог подняться и с ужасом увидел как немцы, культурная европейская нация, без малейших колебаний и сомнений стреляют в раненых и уцелевших в бою командиров, политруков, евреев. Красноармейца, который потребовал дать время похоронить погибших товарищей тоже расстреляли.

После унизительного обыска сержанта и нескольких уцелевших из роты бойцов загнали во временный лагерь, и в течение недели только раз в день давали воду сомнительного качества и в качестве еды сырых картофельных очисток. И то совсем по чуть-чуть на каждого пленного.

На все возмущённые вопросы конвоиры отвечали:

— Жрать что давать, руссиш швайн. Вы есть не человеки, вы есть животные. Ошибка матушка-природа.

Лётчика, который продолжал качать права, немец-охранник без лишних разговоров пристрелил, а пленных заставил выкопать неподалёку яму и там его похоронить.

— За бунт расстрел, руссиш швайн. Вы славяне славы, рабы великая германская нация.

Каждый день на построении в лагере немецкий офицер с улыбкой ходил перед ними с подносом, на котором лежали аккуратно нарезанные бутерброды из свежего хлеба с ветчиной и стояла стопка с водкой.

Переводчик, кривой-косой рябой, тощий и убогий, робко семенил за фрицем и шепеляво переводил:

— Русские пленные, немецкое командование предлагает вам вступать в добровольческие объединения по помощи немецкой администрации. Вам будет обеспечено солидное ежемесячное вознаграждение, хороший паек, безопасные условия труда. Особо отличившимся будут присвоены офицерские звания.

И ведь почти каждый день какая-то сволочь из красноармейцев не выдерживала мук голодом и издевательств и выходила из строя.

На глазах у своих голодных товарищей такой перерожденец под одобрительные кивки немецкого офицера: «гут, руссиш Иван, гут» жадно, почти не жуя и давась от скорости, жрал хлеб с ветчиной, запивал водкой, после чего, понурив голову, уходил в след за офицером под недовольный гул и свист пленных.

Вахромеев изо всех сил старался держаться, чтобы не выбежать из строя к офицеру и бутербродам, чтобы не оскотиниться и не начать драться вечером за очистки и недоеденные охранниками остатки еды.