Чтение онлайн

Еду приносили добровольные помощники фрицев в корытах, после чего охранники часто фотографировали как пленные на четвереньках руками едят принесенные помои, комментируя увиденное: «руссиш швайн».

В один из дней доведенные до отчаяния, но еще не до конца ослабевшие, пленные попробовали, улучив подходящий момент, атаковать охрану.

К сожалению, Вахромеева не посвятили в план, а когда неожиданно завязалась буча, он растерялся на несколько мгновений, а потом было уже поздно.

Сначала наши смогли отобрать пару винтовок у фрицев и даже пристрелить их, а затем охрана опомнилась, и два пулемёта скосили и восставших, и тех кто просто был рядом, и кому просто не повезло оказаться на ногах, кто не успел упасть на землю.

Фрицы потом долго орали, ругали и избивали уцелевших пленных, мстя за своих погибших.

У Вахромеева треснули ребра в тот день, из носа пошла кровь, он думал, что уже и не встанет после такого избиения, но нет, за пару дней как-то отлежался.

Затем после падения Минска его вместе с другими товарищами отконвоировали в Минский концлагерь.

По летней жаре почти без воды они еле-еле дошли, понукаемые немцами. Хотя дошли, конечно, не все, почти каждые несколько километров пути кто-то падал ослабевший, от голода и жажды. Иногда удавалось его поднять и помочь дойти до следующей стоянки для отдыха.

Но иногда пленный падал и не мог встать даже с помощью других товарищей. Тогда охранник с брезгливым выражением лица подходил к упавшему, пинал его некоторое время, предлагал подняться, затем спокойно без эмоций пристреливал пленного и заставлял его товарищей вырыть могилу и закопать возле дороги.

Вахромеев сам несколько раз падал во время этого адского пути по пыли и жаре, но каждый раз товарищи помогали ему встать и продолжить путь.

Многие пленные не дошли бы скорее всего до Минска, но несколько раз они проходили через деревни и села, и местные сердобольные жители давали им с собой немного еды и воды. Охранники смотрели на это сквозь пальцы, им было все равно.

Хотя не во всех деревнях и сёлах их жалели, в некоторых наоборот освистывали, плевали на них, кидались камнями, радовались их бедам и унижениям. Некоторые белорусы, особенно в западной части республики, очень плохо относились к советской власти.

В Минском концлагере с едой стало немножко получше, пленным отдавали остатки еды Минского гарнизона, то что солдаты не доели или не успели съесть, и те продукты, которые уже начинали портиться из-за истечения срока хранения или неправильного хранения.

Но издеваться продолжали ещё больше, так как вокруг Минска усилились действия партизан, и немцы старались сломать, раздавить пленных, заставить их или служить рейху или сдохнуть. Фрицы надеялись из них набрать достаточное количество предателей, чтобы забрасывать группами в лес и уничтожать с их помощью партизан.

26 августа 10.30

Кто-то не выдерживал, ломался, и таких, кто поумнее, переводили, по слухам, в какую-то специальную школу абвера. Или просто отправляли служить полицаями. Тех кто тупой как пробка.

К чести советских пленных, сломавшихся было пока довольно немного. Большинство предпочитали сдохнуть с голоду, но не предавать свою родину.

Красноармейцы вопреки здравому смыслу и окружающей действительности продолжали верить в несокрушимую мощь Красной армии, в то что товарищи соберутся с силами, вломят фрицу, погонят его до Берлина и довольно быстро освободят пленных из концлагеря.

Правда с каждым днём эта вера понемногу слабела вместе с силой воли, подтачиваемой постоянным голодом и унижениями.

28 августа 11.30

Спустя три дня ко мне подошёл Белугин, смущённый и слегка потерянный.

Все это время он активно общался с бойцами, пользовался относительной свободой, если не считать, что трое бойцов с автоматами повторяли каждое его движение и шаг и днём и ночью.

Бывший поручик успел убедиться, что русские под гнетом красных если и изменились со времён царя-батюшки, то не принципиально.

Кроме того он наслушался леденящих душу историй про приключения бывших пленных в немецком плену, про издевательства культурной нации над недоарийцами.

У него понемногу менялось мировоззрение, он, конечно, не начал резко любить советскую власть, слишком многое он и его родные потеряли там в прошлом, где был блистательный Санкт-Петербург, роскошные дворцы и позолоченные кареты, но понемногу проникался ненавистью партизан к фашистам.

— Товарищ майор. — сказал он, морщась. — Должен признаться, что я вам не все рассказал, что знаю.

— Не волнуйтесь, поручик, — я ему благожелательно усмехнулся, — мне вовсе не интересно на какой ягодице была родинка у вашей последней пассии или сколько мог до революции выпить шампанского граф Орлов прежде чем упасть под стол.

Белугин невольно улыбнулся и немного успокоился:

— Я не рассказал вам про три отряда, которые немцы собираются забросить в ваши леса под видом заблудившихся окруженцев… или может быть у них будет иная легенда. Не знаю деталей.

Просто всеми тремя группами руководят мои… эээ… хорошие знакомые из Югославии. Не то чтобы друзья, но… с ними многое пережито… одного вообще знаю еще со времён войны с красными…из Крыма вместе на последнем пароходе на Стамбул выбирались.

Я не знаю куда их должны закинуть, разве что примерно когда… через несколько дней. Сейчас они заканчивают подготовку и боевое слаживание.

Я и узнал об этом совершенно случайно, когда мы вместе пили дряной шнапс в минском кабаке.

Капитан Заруцкий и барон Штольберг очень сильно ругались на своих новых подчинённых, мол, не люди, а какой-то шлак, много бывших заключённых.

Ни выучки, ни опыта, только ярая ненависть к советской власти. На один-два раза использовать можно, но лучше чтобы партизаны убились о них, а они о партизан. Так говорил Заруцкий про них.

Не знаю почему не рассказал вам сразу, наверное для спасения жизни хватило того что я знаю по долгу службы на немцев, да и не хотелось подставлять хороших знакомых, тем более что им всем кое-чем обязан.

Почему сейчас решился? За последние три дня побыл среди ваших партизан, пообщался с ними, понял что несмотря на правление коммунистов они остались такими же русскими людьми, какими я помню соотечественников до эмиграции.

В чем-то даже стали лучше, образованнее, в чем-то наоборот хуже, но это русские люди. Я понял, что не хочу чтобы они стали рабами немцев. По крайней мере тех кого вырастил и воспитал Гитлер. Поэтому и решил сейчас рассказать про эти отряды.

Я выругался. И так от немецких егерей совсем жизни не стало, а теперь ещё и эта проблема.