А что, так можно было?
Шрифт:
– А я? – Мирослав смотрел Юле прямо в глаза, не облегчая ей задачу. Лучше б отвернулся. Вскочил. Ходил бы по комнате. Спорил, расстреливая юлькино спокойствие аргументами. Она знала их все, и на все придумала ответы. Но вот перед таким, ранимым, растерянным, как будто его только что разбудили и огорошили какой-то неожиданной новостью, Юля терялась. Хотелось одновременно и обнять Мира и утешить, сказать, что пошутила. И в то же время засмеяться и продолжить его вопрос голосом Карлсона. «Малыш, а как же я? Я же лучше собаки!». Но вся загвоздка была в том, что эти варианты не помогли бы, а только завели в тупик их обоих.
– А ты, - вместо шуток серьёзно продолжила Юля, поглаживая щёки и скулы Мирослава кончиками пальцев и нежно улыбаясь. – Ты – большой и важный босс, от которого зависят сотни людей. У которого здесь самый лучший проект в самом разгаре. Который не может бросить всё, чего достиг, и всех, кто в тебя верит, и бегать за белками.
– А зачем тогда белка убегает?
– Я не убегаю, Мирослав. Я возвращаюсь. В первую очередь – к себе. Здесь потрясающе, но жить чужой жизнью я не собираюсь. Я ведь никогда не рассматривала варианты переезда в другие страны.
– Так рассмотри! – В голосе Мирослава появились стальные приказывающие нотки. Быстро же он собрался!
– Чего ты боишься?
– Ничего не боюсь. Услышь меня! Я наконец-то ничего не боюсь! Ни от чего не бегу и не прячусь. Это ты меня такой сделал. Я, возможно, впервые в жизни ни-че-го не боюсь! И точно знаю, чего хочу я! Я сама. Без сомнений, жертв и попыток подстроиться под другого.
– А я в твои желания не вписываюсь? Я разве требую каких-то жертв?
– Ты не представляешь, как сильно я хочу быть с тобой. Но я уже один раз променяла себя на мужчину, и мне не понравилось превращаться в морскую пену, когда сказка закончилась. И ни за что не хочу, чтобы на малейшие жертвы шли ради меня. Мир, Мирочка, ты и так сделал для меня больше, чем кто-либо. И я не о деньгах говорю.
– Останься, Юль! – Вот так, без аргументов. Просто просьба, иглой проникающая под рёбра и крошащая в пыль уверенность в своём решении.
– Как ты себе это представляешь? На каком основании мне здесь оставаться? В качестве кого?
– В качестве моей…
Юля прижала пальчики к губам Мирослава и покачала головой.
– Не надо, Мир. Услышь меня. Пожалуйста. Я не убегаю. Я не прошу меня убеждать, догонять и возвращать. Я хочу домой. Там моя жизнь. А ты решай – чего хочешь ты.
Мирослав провёл ладонями по талии Белки и притянул её ближе.
– Тебя.
И по тому, как в тот вечер Мирослав прикасался, как смотрел, Юле казалось, что в этом слове было что-то большее, чем намёк на секс. Они больше не говорили, не обсуждали, не спорили. Наоборот, все разногласия были отброшены, как незначительные помехи. Оба стремились друг к другу, не желая оставлять ни единого сантиметра между телами. Совпадали, сливались, впечатывались, старались стать ещё ближе, ещё плотнее, соединиться в каждой точке, врасти под кожу, протечь по венам. Не торопились достичь пика, а лишь стремились продлить эту бесконечную нежность, оставить на себе частичку друг друга.
А утром Юля слышала, как Мир проснулся, как шумно, слишком шумно, собирался. Как будто делал вид, что не хотел разбудить, просто так получилось, само. Но Юля знала, что совершенно не умеет прощаться - непременно разревётся, некрасиво, не по-киношному, с красными пятнами на лице и опухшим шмыгающим носом. И поэтому старательно делала вид, что спит, а Мир, всё понимая, старательно ей подыгрывал.
В аэропорту было душно. Опять. Только теперь рядом не было верной и неунывающей Лерки, а впереди не ждали почти три недели новых впечатлений. Юля отказалась от лежащих на столе в кухне билетов в бизнес-класс самолёта, вылетающего вечером из Дубровника. Лучше улететь пораньше. Лучше поменьше сидеть в машине и смотреть в окно, развлекая, а точнее изматывая себя размышлениями. Лучше быстро доехать до Тивата и сесть в самолёт. Скорее бы.
Юля осмотрелась. На табло появилась строка с нужным рейсом, и Белка потянула свой чемодан сквозь толпу загоревших, отдохнувших и одновременно измотанных отдыхом туристов. Виктор нёс рядом новенькую сумку – черногорский шопинг не влез в прошлую юлькину жизнь.
– До свидания, Юлия Ильинична.
– Прощай, Вить.
Сев в самолёт, Юля долго рассматривала виднеющиеся в окне горы и прислушивалась к себе. Она не страдала, не грустила. Не было ни обиды, ни тоски. Каждый день в этой прекрасной стране оставил только приятные воспоминания. Юля улыбнулась легко и свободно – это же так прекрасно, когда человек оставляет в душе не горечь, глухую боль или колючий холод, а только сладкое тепло, согревающее и обволакивающее сердце мягким туманом. Была лишь лёгкая грусть от того, что закончились эти волшебные дни, и приятная нега от понимания того, что они навсегда останутся в памяти самыми тёплыми, светлыми и нежными моментами. И нет ни капли сожаления, неуверенности или страха перед будущим. Всё будет прекрасно! Юля, всё так же продолжая улыбаться, достала из кармашка сумки свёрнутую в несколько раз записку, на которой без подписей, долгих объяснений и лишних вступлений было выведено размашистым почерком: «Я. ХОЧУ. ТЕБЯ.»
* - «Просто так» — мультфильм киностудии «Союзмультфильм», 1976 год.
Глава 53
– Мам, не приезжай, пожалуйста. Я сам приеду, тортик по дороге захвачу.
Юля откинулась на спинку кресла и поправила лежащий на коленях ноутбук. Илюха сопел в трубку и ждал её реакции. Белка почесала нос. Тортик – это хорошо. Но она хотела сама встретить сына. А тут – не приезжай. Три недели не виделись! Илюха молчание матери расценил по-своему.
– Ну, мааааам. Ну чего ты потащишься на такси туда-обратно? Нас с Виталькой его папа на машине заберёт прямо от автобуса. Виталька живёт в двух остановках от нас. Пал Саныч обещал меня довезти до дома. А ты ж сама только прилетела. Лежи, отдыхай. Ну… Или блинчиков забацай, а? Они у тебя самые-самые вкусные, приворотные. Я ж их почти месяц не ел. Мам?
– Вот ты жук! – Усмехнулась Юлька. – Ладно, подлиза. Будут тебе блинчики. Пал Саныч, говоришь? Что за Виталька?
– Ну, мааааа. Я ж тебе рассказывал. Пацан из нашего отряда. Ну, тот, который ещё сбежал из лагеря с кентами из ближнего посёлка и пошёл на озеро с ними, а там с тарзанки на арматурину спрыгнул и ногу разодрал. И они его на руках тащили обратно. Его ещё хотели домой отправить, но Пал Саныч приехал и сказал, что если б его в детстве с каждой царапиной дома запирали, то он бы на улице и не бывал. Ну, помнишь?
– Помню, помню, не части. Поняла тебя. – Юля переставила ноутбук на столик и потянулась. Глаза немного устали, это чувствовалось по «песочку» под веками. – Герои возвращаются домой, а рыдающие женщины будут портить их героический имидж. Буду сидеть дома, печь блинчики и глядеть в окошко, утирая глазоньки платочком.
– Ну, мааааа. – Снова протянул Илья.
– Всё, всё, шучу я. Просто я соскучилась, не представляешь как.
– Я тоже, мам. Люб-люб тебя.
– И я тебя люб-люб.
Юлька отбросила телефон и пошлёпала на кухню. По пути отпихнула с дороги чемодан и сумку поближе к стене – разбирать их не было ни малейшего желания. Пока вещи не разложены по полкам, то и отпуск не окончен! Еще греют макушку солнечные лучи, душа ещё пляшет под мерный стук уличных барабанов, а вместо сердца об рёбра бьётся море. И нет никакой возможности грустить, жалеть себя. Но было ещё кое-что, от чего никак не получалось отмахнуться. То, что не давало спокойно наслаждаться видом из иллюминатора самолёта! То, с чем Юля в полной мере столкнулась сразу, как только шасси коснулись родной земли. Медведь не вырвал своими когтями сердце – он исполосовал ими всю жизнь. Разодрал на лоскутки привычки, разнёс на ниточки страхи. И как жить дальше, без спасительного и привычного желания забиться в безопасную раковину, Юля пока не знала.