А Старый пират…
Шрифт:
Полковник и Зверь
Холодная осень в сегодняшнем дне И прыгнула осень на сердце ко мне, Но мы здесь живём теперь двое в квартире На кухне питается хлебом на сыре Голодный, большой, черногривая Зверь, Поэтому осень уйди, не теперь! Тебе не осилить Полковника с Зверем, К тому же мы даже и в Бога не верим… У Зверя две сиськи, две попки, три дырки, Она так рычит, что в далёкой Бутырке От стонов её распаляются узники (Которые дяди нам нынче союзники). Она так ласкается, словно в горячем Арабском я море купаюсь незрячем, Она так виляет копытом и крупом, Что похоть внушает фактически трупам. «Со зверем таким проживу двести лет…» решает Полковник. Готовит обед. Восторженный, юный, ворчливый и бравый Полковник готовый и слева и справа… * * *
Идёт война между полами, Война идёт, война идёт. И всякий день сразиться с нами Алкает с сиськами народ. Он выдвинулся мощным клином, Он двинул сказочным бедром, На нас пошёл германским свином, Фалангой греческой потом. Они страшны, простоволосы, Они кричат, они рычат, Они совсем голы и босы И адским запахом разят. Впотьмах наносятся удары, Не мягкотелые вожди, Но девки — смелые гусары, Но бабы — сильные в груди. * * *
Нажравшись и напившись, Как молодой солдат, На Вас я повалившись, И очень этим рад. Большие Ваши груди, Вы тонкая ладья! Мы с Вами разве люди? Владею Зверем я… Е.
Я стар и беден, и я груб, Мой дом не ломится от шуб, Я выгнал женщину за дверь. «Пошла, пошла, проклятый Зверь!» Я стар. Я беден. Знаменит. Мой Рот античностью разит. Я сразу Ромул, вместе Рэм, Но я прекрасен тем, Что смело шашни завожу, За незнакомками слежу И от пленительнейших фей Балдею я, злодей. Да я прекрасен тем, ma chatte, Что не брезглив, аристократ, Что пью и бренди и кагор И слушаю твой вздор. И бровью я не поведу, Пусть сядут НЛО в саду, Пусть сядут НЛО в саду Ведь я давно их жду… Я остаюсь опять один
I
Я остаюсь опять один, Ребёнок капитана Гранта, Читатель Гегеля и Канта, Французский скромный гражданин. Мне Немо капитан знаком, Он был подводным моряком, Служил в Тулоне, и в Марсель Он приезжал пить эль. II
Без женщины остался я один, Ребёнок капитана Гранта. И размышляю, блудный сын, О свойствах эля и таланта. Мне Немо капитан знаком, Я тоже стал бы моряком, С Рейкьявика бы плавал до Пирея И альбатрос бы, надо мною рея, Мне сообщил бы чудную возможность Бодлера на французском вспомнить сложность Про мощных птиц, бесстрастных альбатросов Забавою служивших для матросов… Да не пришлось… Переезд
Я бросил несчастливую кровать И эту, в Сыромятниках, деревню В которой можно было зимовать, Глядя на сад, задумчивый и древний, Я бросил несчастливую кровать… Где спал я с женщинами поколений разных, Иных — задумчивых, а этих — безобразных… Кровать не будет, впрочем, пустовать, Домохозяйка будет зимовать И просыпаться от чревообразных, На вой похожих женских голосов… Ей просыпаться будет в пять часов, Тяжёлая, безумная работа, А просыпаться, ясно, неохота… Простите мне Ивановна, та чью Я занимал на пять на целых лет квартиру, Седому бабнику и командиру, Что призраков оставил Вам семью… Но вспомнят, вспомнят, что я жил у Вас, Пока нас не накрыл всех медный таз… Мулен Руж
В двубортном пиджаке С стаканом в кулаке Подходит, словно злой авторитет, И никаких ему пределов нет… У ней большущий рот, — Накрашенный овал, Окурок замечательно идёт, Как будто кто его пририсовал… Она стоит в углу И туфелькою трёт Окурок, ею сплёванный, в золу А он подходит, за руку берёт… Так начинался их большой роман — Блондинки, и его, Мерзавца, одного, А в это время грохотал канкан… И юбки к потолку, И целый ряд трусов, У гангстеров улыбки до резцов И бьётся струйка крови по виску… Вот так! Вот так! Там совершался страшный кавардак, И в ту Мулен, что Руж Стремился каждый муж На свой уикэнд, и если в отпуску! Вертинский
Он начал жизнь поэтом, Закончил музыкантом, Он выступал дуэтом, Стоял с огромным бантом. Подногти кокаином Он забивал нередко, Был силуэтом длинным, Был денди и кокетка. Он был не эпопея, Но бледная стихия. К нему слетала фея, Он не чуждался кия. Блуждал по биллиардным, По рюмочным сидел И ромом контрабандным Не раз желудок грел… * * *
Ветер Истории дует в глаза И вот выползает слеза… Про Гёте, товарищ, напомнил ты мне? Мне Мефистофель приснился во сне. С Буонапарте подписку берёт, Хвост Мефистофеля по полу бьёт, Буонапарте подрезал мизинец И получил всю Европу в гостинец. Ветер Истории Гегеля полы Славно раздул. Вильгельм-Фридрих весёлый Маркса тяжёлого предвосхищает, Гитлер за Гегелем мрачно шагает. В венской ночлежке, где скучно и сухо, Гитлер читает «Феномен-ологию духа». В танковой битве под Курской дугой Гегеля школы сошлись меж собой. Гусениц лязг, вот устроили танцы Гитлер и Сталин, нео– гегельянцы… Мощных снарядов и мощной брони Нету кровавее в мире резни, Чем разбирательство среди родни! Ветер Истории, дуй мне в глаза! На Вашингтон навалилась гроза, Но в ожиданьи Пунических воин Космос спокоен. Космос спокоен… Мефистофель и Гретхэн
Знаете что, молодая блондинка? Это — копыто, а не ботинка! Это, простите, моя принадлежность, А не ошибка, а не небрежность. Да, это так, молодая блондинка, Я Мефистофель, а Фауста нет. Фауст ушёл, покупает билет, Но Вам зачем он, о паутинка?! ……………………………………………
Он покупать, покупает билет… Я Вам сказал, что фон Фауста нет. Этот германский учёный романтик Из дому вышел, поправивши бантик… Ну ничего, ничего, ничего… Вы не жалейте, что нету его. Я Вам его заменю, ведь я тоже Аристократ и учёный вельможа. Гретхэн, останьтесь! Гретхэн, садитесь! Ладно, расслабьтесь! Облокотитесь! Вам наливаю вот это вино, Лучше вина не пивал я давно…(в сторону)
Адское зелье! Чудесная смесь! С девок и женщин немедленно спесь Сразу слетает, дама вздыхает… И вот сама меня нежно хватает… Хвост мой рукою гладит и мнет И меня тащит на жаркий живот… Гретхэн, что с Вами? Вы стали нескромны… Фауст придет. Что мы скажем ему? О, как глаза у Вас страшно огромны И затмеваются, как бы в дыму…(некоторое время спустя)
Фауст? Фон Фауст, я должен признаться, Здесь уж давно перестал проживаться, Мы с ним поссорились прошлой весной, Ты, моя дочь, согрешила со мной………………………………………………
С визгом она от меня убежала, Ну, разумеется, Гретхэн пропала. Ну, разумеется, в прежние лета, Власти её наказали за это… Голову бедной палач отрубил, Гёте потом про неё говорил В толстом труде, эпизодом искусства Гретхэн остались лучшие чувства.Поделиться с друзьями: