Чтение онлайн

Адвокат Воротынский, не спеша, поднялся.

Я мысленно уже готовился к формальному признанию. И одновременно ждал подвоха.

Именно его мы все и получили.

– Ваша честь, уважаемый суд, – начал Николай Сергеевич. – Прежде чем говорить о признании, я вынужден заявить о серьёзнейших нарушениях, допущенных стороной обвинения. Представленные так называемые доказательства являются, по меньшей мере, сомнительными, а по большей – откровенной фальшивкой, изготовленной с целью очернить моих доверителей.

В зале повисла гробовая тишина. Я усмехнулся. Мы думали, они готовы признать всё что угодно, лишь бы поскорее развязать себе руки. Но по какой-то причине альянс решил сразиться.

«Они не хотят признания, – пронеслось у меня в голове. – Они хотят выиграть время. До Муратова наконец-то дошло, что он не сможет так просто раздавить нас. Или… Или дело в другом».

Я посмотрел на Воротынского, на его уверенную, почти торжественную позу. Затем обратил внимание на Игнатьева. Советник сверлил взглядом судью, и хотя он не улыбался, лицо будто сияло изнутри.

«Борьба за пост генерал-губернатора, вот в чём дело. Если Игнатьев победит, он сможет повлиять на суд. Добиться оправдания или, на худой конец, смягчить наказание».

Филипп Евгеньевич вскочил с места и воскликнул:

– Это возмутительное заявление! Все доказательства были добыты законным путём и заверены…

– Заверены кем? – перебил его Воротынский. – Вашими же людьми? Свидетелями, которых вы же и нашли? У меня есть заключения независимых экспертов, готовых подвергнуть сомнению подлинность показаний.

Началась словесная перепалка. Базилевский, пылая праведным гневом, парировал удар за ударом. Он требовал привести доказательства фальсификаций, вызывал в свидетели тех самых экспертов, что работали с нами. Воротынский виртуозно уходил от прямых ответов, сыпал процессуальными терминами, настаивал на своём. Он ставил под сомнение всё.

Это была хитрая тактика. Он не оправдывал альянс – он дискредитировал само обвинение.

Судья Малиновский метался между ними, то хмуря свои густые брови, то в ярости стуча молотком, требуя порядка. Было видно, как его раздражает такой внезапный поворот событий – он сам сказал, что ожидал быстрой и громкой расправы, а не грязной тяжбы.

Я сидел неподвижно, наблюдая за юридической баталией, которая становилась всё ожесточённее.

– Ваша честь! – голос Базилевского прозвучал твёрдо, перекрывая гул в зале. – Если господин Воротынский сомневается в наших доказательствах, я готов представить суду живых свидетелей. Людей, которые лично пострадали от действий альянса и не дадут себя запугать никакими так называемыми независимыми экспертами!

Судья с явным облегчением ухватился за это предложение.

– Ходатайство удовлетворяется! Пригласите свидетелей обвинения.

Так началась самая тяжёлая часть заседания. В зал по очереди вызывали женщин из деревни Лисичкино. Их показания были краткими, путанными от волнения и пережитых страданий, но от этого – лишь более страшными и убедительными. Они рассказывали о том, как солдаты Муратова убили всех мужчин деревни, о насилии, которое творили над ними в течение долгих месяцев.

Базилевский вёл допрос бережно, но настойчиво. Воротынский пытался запутать женщин, поймать на противоречиях, но тщетно – их боль была настоящей, и её нельзя было оспорить никакими юридическими уловками.

Затем вышли другие свидетели: торговец, у которого отняли обоз, крестьянин, чьи поля были сожжены, а скот украден. Старый сельский учитель, видевший, как на его глазах убили нескольких парней, заподозренных в симпатиях к Градовым.

С каждым новым свидетельством атмосфера в зале накалялась. Даже привыкший ко всему Малиновский слушал, не перебивая, его лицо становилось всё мрачнее. Воротынский постепенно сдавал позиции, его возражения становились всё тише и формальнее. Он понимал, что проигрывает битву.

Живая человеческая боль оказалась сильнее его холодных, отточенных аргументов.

Заседание тянулось несколько часов с короткими перерывами. Когда были выслушаны все свидетели, и изучены все документы, судья объявил последний перерыв перед вынесением вердикта.

Мы с Базилевским вышли в коридор. Филипп Евгеньевич был бледен, но его глаза горели.

– Они не ожидали, что мы вызовем свидетелей, – сказал он тихо, промакивая платком лоб. – Они рассчитывали на бумажную волокиту. Думаю, что несмотря на все их уловки, приговор будет обвинительным!

– Ваше благородие, – граф Муратов вышел в коридор и подошёл ко мне. – Вы позволите пару слов наедине?

– Какие могут быть секреты в храме правосудия? – я наигранно поднял брови.

– Пару слов, прошу вас, – невозмутимо произнёс Рудольф Сергеевич.

Я благосклонно кивнул, и мы отошли к окну, за которым располагался внутренний двор. Там дворник подметал дорожку, а садовник подстригал кусты. Простые люди, занятые простым трудом. На короткий миг я им даже позавидовал – иногда дворянские интриги слишком утомляли.

– Вы понимаете, Владимир, что наша борьба вышла за пределы войны между родами? – тихо спросил Муратов.

– Со всей отчётливостью. Рад, что вы тоже это осознаёте.

– Я не сомневаюсь, что вы нашли себе сторонников, просто скрываете их, – сказал граф, глядя мне в глаза. – У меня тоже есть союзники, кроме фон Берга. Кто-то готов вмешаться в схватку прямо сейчас, кто-то ждёт подходящего момента… Короче говоря, пламя нашей войны рискует охватить всё генерал-губернаторство.

– Вы правы, и меня это огорчает, – кивнул я. – Дайте угадаю: вы хотите предложить мне сдаться и не проливать лишнюю кровь?

– Я давно понял, что вы умный человек, барон, – холодно произнёс Муратов.

– Ну, тогда вы также понимаете, что я не приму ваше предложение. У меня есть встречное. Давайте так: альянс признает поражение, вернёт роду Градовых все земли и выплатит положенную контрибуцию. Больше никто не погибнет, включая вас. Что скажете?

Рудольф Сергеевич усмехнулся.

– Я надеялся, что ваш разум возобладает над гордыней. Жаль, что я ошибался.

– Могу сказать ровно то же самое, ваше сиятельство, – пожал плечами я. – Значит, увидимся на поле боя. Или вы не собираетесь сражаться лично?