Чтение онлайн

Именно в таком духе еще до начала похода на Россию высказал свое мнение Канарису офицер абвера обер-лейтенант профессор Оберлендер (тогда — политсоветник батальона «Нахтигаль»). После этого ему было поручено изложить эти взгляды в совершенно секретной памятной записке, использовав опыт польской кампании. В ней были показаны факты истребления и угнетения польского народа в духе политики Гитлера, в результате чего между населением и оккупационными властями сложились исключительно напряженные отношения. Если подобные методы при нашем военном успехе, продолжал Оберлендер, будут применены в России, мы встретим там жестокую партизанскую войну, которая традиционно является русским способом ведения боевых действий. Эту памятную записку Оберлендера Канарис передал непосредственно Гитлеру, но подобные взгляды и представления на него не действовали.

Ввиду такой невразумительности диктатора совершенно непонятен тот факт, что еще в ходе польской кампании ОКВ начало формировать батальоны украинских добровольцев под командованием немецких офицеров. Использование украинских или кавказских добровольцев было бы оправдано лишь в том случае, если бы у высшего германского руководства было честное намерение дать родине этих людей политическую независимость и в ходе войны продемонстрировать их народам примеры человечного отношения и примерного управления. Позицию Гитлера и его «восточных экспертов» вроде Розенберга, Коха и др. хорошо показывает то, что 26 июня 1941 г. ОКВ вновь в резкой форме указало абверу, что он должен выполнять только военные задачи и держаться в стороне от всяких политических интриг и вопросов. Это касалось и заявлений от украинских националистов (ОУН) и даже наших украинских агентов о зачислении их в формирования вермахта. Абверу же следовало делать все, чтобы помешать этим людям извлечь из своей военной службы какие-либо политические выгоды. При таких обстоятельствах не было ничего удивительного в том, что состоявший из украинцев батальон «Нахтигаль» просуществовал всего три месяца. Разочарование поведением и отношением немцев было столь велико, что из немногочисленных остатков батальона удалось потом сформировать только одно небольшое полицейское подразделение.

Политсоветник батальона «Нахтигаль» Оберлендер позже принял уже в звании капитана командование сформированным в Штранс-Нойхаммере батальоном «Бергманн» («Горец»). В нем были собраны представители кавказских национальностей, преимущественно грузины из разных областей. Что же касается северокавказцев, то их отношение к советскому режиму было хорошо известно. Советы рассматривались как угнетатели, и уже несколько раз — в 1921, 1928, 1931 и 1938 гг. — горцы поднимали восстания. Население кавказских окраин встречало немецкие войска, вступавшие в их села и города, как освободителей. Однако в какой мере части (их иногда называли «легионами») кавказских добровольцев могли успешно использоваться, полностью зависело от отношения оккупантов. Капитан Оберлендер в своих неоднократных памятных записках Канарису указывал на тяжелые последствия ужасных массовых убийств и колониальных методов эксплуатации населения в управляемых рейхскомиссарами оккупированных областях.

Так, в записке от 11 февраля 1943 г., озаглавленной «Двадцать тезисов об обстановке», сказано: «Политически опасно и практически неоправданно считать славян неполноценными в расовом отношении илотами, а Восток — колонией… На земле Европы уже не может быть места для колоний и колониальных методов эксплуатации» [134] . В другой записке от 22 июня 1943 г. Оберлендер отмечал: «Если своевременно и однозначно в восточной политике не произойдет требуемого поворота, то советские лозунги о «второй отечественной войне», о «советском многонациональном государстве» и «объединении славян», которые пока еще звучат слабо, станут для нас завтра горькой действительностью. Насколько серьезно следует воспринимать эту реальность, явствует из следующего высказывания одного высокопоставленного коммуниста: «Мы обращались с русским народом поистине плохо, так плохо, что для еще худшего понадобилось бы просто искусство. Вот немцы как раз и проявили это искусство. Но народ выбирает из двух тиранов того, который говорит на его языке… Поэтому мы выиграем эту войну». Мы переживаем последний исторический момент, позволяющий использовать тот шанс, который дал нам большевизм своей политикой уничтожения людей и отрицания человеческих ценностей, и сделать народы Восточной Европы нашими союзниками. Решается вопрос, либо мы с помощью оружия и соответствующей политики разгромим большевизм, либо истечем кровью в битве со славянами за «малую Европу» против всей Восточной Европы» [135] .

Почти в то же время, когда Оберлендер писал свой последний меморандум, т. е. 21 июня 1943 г., рейхсминистр Розенберг, инспектировавший оккупированные восточные области, выступил перед высшими офицерами группы армий «Юг» с докладом о целях Германии на Востоке. Согласно записи, сделанной по памяти начальником отделения абвера при штабе группы армий, Розенберг сказал так: «Цель этой войны — не восстановление единой и неделимой России, а полное раздробление советского пространства по национально-хозяйственным единицам… В настоящий момент лучше всего не давать никаких, даже незначительных, политических обещаний» [136] . Эта запись в «Журнале боевых действий» абвера-II почти в тот же день была подкреплена решением Гитлера от 18 июня 1943 г., согласно которому пропаганда в пользу армии генерала Власова разрешалась, но без принятия каких-либо обязательств перед ним.

Помимо записок Оберлендера, к шефу абвера стекались и многочисленные донесения об обстановке от хорошо информированных ВО, что еще больше увеличивало его пессимизм относительно политической ситуации на Востоке. Осенью 1943 г. руководитель ВО в Стокгольме полковник Ганс Вагнер, сознавая, что война подошла к решающему повороту, по собственной инициативе попытался взять на себя роль посредника в переговорах о мире между Германией и Россией. Он был хорошо знаком с одним евреем, имевшим политические связи с А. Коллонтай, советским послом в Стокгольме. В конце июня 1943 г. Вагнер узнал, что Кремль готов вести переговоры в том случае, если ни Гитлер, ни Риббентроп более не станут определять германскую внешнюю политику. Вряд ли можно было тут чего-то добиться, но вскоре этот еврей сообщил полковнику, что Сталин, отказываясь от упомянутых условий, может направить представителя Наркоминдела в столицу Швеции для переговоров с уполномоченными германского МИДа. Полковник Вагнер информировал об этом посланника Грундхерра в германском МИДе в обход служебного пути. Грундхерр считал, что найденный Вагнером контакт — это, вероятно, последняя возможность для Германии закончить войну на более или менее приемлемых условиях. Когда Гитлер узнал об этом и о том, что доверенным лицом был еврей, он буквально взорвался от ярости, вызвал к себе тут же Канариса и, как рассказывал адъютант шефа ОКВ подполковник фон Фрайенд, задал ему серьезную взбучку [137] .

Остается неизвестным, были ли эти шаги к миру слишком запоздавшими. Во всяком случае, офицеры абвера, особенно в руководящих инстанциях, оценивали тогда военно-политическое положение гораздо точнее, чем руководитель государства и «полководец» Гитлер.

Оглядывая даже бегло весь комплекс политических вопросов, которыми приходилось заниматься абверу и Канарису, можно лишь сожалеть о том, что потерян или же до сих пор не найден личный дневник адмирала. Это был бесценный документ, который позволил бы осветить не только все еще спорный вопрос о сопротивлении в Германии, но и очень многогранную деятельность Канариса. Ведь он с предельной точностью заносил в него со времени кризиса верховного командования 1938 г. все, что казалось ему важным; причем делал он это не от первого лица и не сопровождал факты своими субъективными оценками. Эти записки предназначались для того лишь, чтобы когда нибудь стать отчетом перед германским народом и обвинением Гитлеру и его режиму. При случае к этим заметкам присовокупляли свои записи и руководители отделов — Пикенброк, Остер, Лахузен и Хансен. Дополнительные замечания на полях делал ближайший соратник Остера Ханс фон Донаньи [138] . Иногда Канарис позволял некоторым из ближайших сотрудников делать для себя выписки. Несколько таких выписок сохранилось у генерала Лахузена, и они были представлены Нюрнбергскому военному суду. Этим и объясняется часто высказываемое утверждение о существовании какого то второго текста дневника. Это неверно [139] . Канарис вел его в одном экземпляре и писал всегда от руки. Очень редко, когда времени стало не хватать, он диктовал текст своей секретарше на машинку, которая печатала без копирки. Короче, личный дневник шефа абвера содержал много подробностей о деятельности военной разведки, смысл которых был подчас непонятен тогдашним сотрудникам абвера; но сегодня они могли бы многое рассказать о том, что делалось скрытно для поддержки внутреннего сопротивления режиму.

Значение и роль германского абвера во Второй мировой войне нельзя представить себе даже из пусть и подробного перечня удачных и неудачных его действий уже хотя бы потому, что деятельность тайных служб всегда происходит «во тьме», и потому громадное большинство акций остаются неизвестными. Однако из всего того, что стало известно на сегодняшний день, никаких ошибок планирования или просчетов, которые оказали бы решающее влияние на ход войны, в германской военной разведке не возникало. И все же, если бы мы пошли по пути перечисления всех зафиксированных шпионских дел, контрразведывательных операций, диверсионных актов спецсоединения «Бранденбург» или отдельных успешных акций офицеров и агентов абвера, мы вряд ли получили бы полное представление о военной разведке, так же как рассказы о всех героических подвигах на фронтах не дадут нам общей картины войны.

Преимущественно успешная и добросовестная работа абвера в ходе войны была не чем иным, как рутинной деятельностью высококвалифицированных специалистов. Между тем она почти не влияла на руководство войной и в еще меньшей степени — на политику Гитлера, однако многие частные успехи разведки приносили немалую пользу непосредственно войскам. Что касается политической инициативы, если о ней вообще можно говорить в рамках абвера, то она в годы войны все больше перекладывалась на группу во главе с полковником Остером, настроенным оппозиционно к режиму.

Абвер был ненужным образом скован в своих действиях и на фронте внешней разведки, где нужно было вести трудную борьбу с превосходящими силами вражеских служб разведки и контрразведки. Поскольку со временем и генеральный штаб сухопутных войск и высшее командование видов вооруженных сил все более превращались в ничего не значащих получателей и исполнителей приказов Гитлера, абвер также терял влияние на планирование и подготовку операций. А ведь каждая из них требовала точной оценки обстановки и, следовательно, зависела от добросовестной обработки предварительно собранных донесений. Дело затруднялось еще и тем, что почти с началом войны был введен запрет на любой обмен опытом и информацией в части разведывательной деятельности. Об этом позаботился сам фюрер, отдав 11 января 1940 г. следующий приказ: «Никто, ни одна инстанция, ни один офицер не имеют права получать сведения о секретных вещах, если им это не требуется непременно по сугубо служебным соображениям. 2. Ни одна инстанция и ни один офицер не должны знать о каком-то секретном деле больше, чем это нужно для выполнения их собственной задачи». Следствием этого стало то, что документы с грифом «Совершенно секретно. Только для командования!» не всегда оказывались доступны абверу. Ни одна тайная служба в мире не подвергалась столь унизительным требованиям и придиркам, как германский абвер. И именно здесь пролегла для него граница между легальной ведомственной критикой и нелегальным сопротивлением.

Война стала для абвера суровым испытанием не только на профессиональность, но и на выносливость. Организация, созданная за столь короткое время, прекрасно функционировала, несмотря на растущие трудности, вплоть до самой последней минуты ее трагического конца. Но увеличивающиеся силы противников, увеличение их числа и расширение враждебных территорий вместе с усилением вражеской пропаганды, а также не в последнюю очередь глупое упрямство собственного руководства работали против абвера. Тайный фронт постепенно ослабевал. Абвер истощал свои силы в неравной борьбе с противником, постоянно развертывавшим свою мощь. Разумеется, не каждая страна — противник Германии обладала эффективной тайной военной службой, какую представлял собой абвер. Но почти все они имели все же свою контрразведку или политическую полицию.