Чтение онлайн

Стараясь никому особо не попадаться на глаза и держаться в сторонке, Альфред Викторович двинулся к дому Чураковых, намереваясь по возможности незаметно добраться до флигеля за виллой, привести себя там в порядок и ждать визита Нины. Потом он подумал, что разумнее - пройти дальше, отыскать свою машину, найти походный чемодан, где есть сухой и чистый светлый костюм - чтоб не ходить в тряпье, оставшимся в наследство от Толстенко. Пока он выбирал направление - увидел, как к синему "форду" от ворот виллы неторопливо идут двое - стройные, молодые фигуры. Альфред Викторович разом подался в сторону, поскольку тут же узнал обоих - Валерий и Нина.

Они шли молча, потому что почти тут же следом за ними показалась Матильда и актер Каршутин, который по пьяному состоянию спотыкался на каждом шагу, что приводило Матильду в полный восторг и она неприлично хохотала.

– Артист! Ты пьян, как свинья, или опять играешь?!

– Я п-пьян! Как поросенок!

– Мало ж тебе надо, всего только пиво пил! Счастливый, зараза!

Альфред Викторович видел, как Матильда и актер обошли автобус с одной стороны, а молодая пара - принялась обходить автобус с другой и вдруг резко остановились. Нина стремительно обняла Валерия, на секунду они прижались друг к другу, потом разорвали дистанцию и спокойно дошли до синего "форда", у которого уже стояли Матильда с актером.

– Все пьяные в задницу! Кто авто поведет?
– заорала Матильда.

– Я почти не пил, Матильда Яновна. Уже трезв.
– сказал Валерий.

– За штурвал, малыш!
– приказала Матильда, втолкнула артиста на заднее сиденье, а сама грохнулась рядом с Валерием.

"Форд" тронулся. Нина смотрела ему в след, пока его огни не исчезли за поворотом. Потом молодая вдова передернула плечами, развернулась и пошла к вилле.

Вся эта сцена, промелькнувшая перед глазами Комаровского менее, чем за минуту, огорчила его до боли в сердце. И это была даже не зависть к молодому сопернику, которому и дня не потребовалось, чтобы "снять" девушку, а скорее - жалость по себе, стареющему ослу, которого все вокруг обманывают, которому пора иметь свой теплый угол, которому пора успокоится и не рыпаться ни в какие приключения: не по возрасту они вам, пан Комаровский.

В свете этих событий и собственных размышлений к ним, Комаровскому расхотелось ждать Нину во флигеле. Ожидание подобного рода казалось унизительным и он пошел разыскивать свою машину, которую оставил в полдень где-то неподалеку, возле детской площадки.

Минут через десять он нашел возле пруда эту "детскую деревню" с рублеными домиками, гномами, песочницами и качелями - всем тем, на что хватило фантазии Феди Чуракова, построившего деревню за свой счет. Альфред Викторович нашел свой "волгу" там, где её и оставил - скучала родная, в самом неприметном углу и, кажется, никто на неё не покусился.

Альфред Викторович подошел к багажнику, открыл его, достал чемодан и в тот момент, когда забросил в багажник узелок с мокрым костюмом - яркая вспышка автомобильных фар ослепила его и трижды взвизгнула милицейская сирена.

Альфред Викторович застыл с узлом в руках, повернулся, поначалу ничего не увидел, а потом четкий силуэт массивной фигуры вышел на него из сияния света и подполковник Афанасьев спросил без выражения.

– Так это ваша машина, Комаровский?

– Моя, - тут же успокоился Альфред Викторович.

– Следовательно, и чемодан ваш?

– Следовательно - мой.

– Не позволите ли взглянуть на его содержимое?

– Сделайте милость, подполковник.

– Иван Петрович.

– Прошу, Иван Петрович - с этими словами Комаровский открыл чемодан и повернул его внутренности к свету.

Через минуту легкого досмотра Афанасьев спросил.

– Все свое ношу с собой?

– Вы столь же правы, сколь автор этой древней философии.

– И даже родного дома у вас нет?

– Обычно снимаю хату. Но сейчас - нет.
– солгал Альфред Викторович. Так что обыска на квартире вам провести, извините, не удастся.

Тут Комаровского осенило - а неплохо бы было подставить подполковника под то ружье, что торчит у него в прихожей! Но - зачем? Подлую мысль эту Комаровский тут же отринул - подполковник, собственно говоря, ещё не проявил себя по отношению к Альфреду Викторовичу лютым врагом, скорее наоборот.

– Дикая у вас жизнь, Комаровский. А что в этом узелке?

– Мокрый костюм.

– Купались?

– Можно сказать и так. В ручей упал.

Афанасьев помолчал, потом спросил спокойно.

– Может прокомментируете ваше купание?

– Да. Конечно, Иван Петрович. Лучше это сделать на месте покушения.

– Вот как?
– без удивления спросил Афанасьев.
– Покушение, значит. Ну, садитесь в мою машину.

Альфред Викторович не стал спорить, подхватил чемодан и мокрый узел, закрыл багажник, прошел следом за Афанасьевым к милицейской "ауди" и с удовольствием уселся за спину шофера в теплый и приятно пахнущий салон, вадав комментарий.

– Первый раз транспортируюсь в служебной машине милиции! А у вас уютно!

– Полноте, Альфред Викторович - в первый ли раз?

– В первый!... С таким комфортом.

– Существенная поправка. Едем, Вася.

глава 4

Беглый обыск в доме Толстенко ничего не дал. Афанасьев сказал, что поутру здесь поработают профессионалы, а они уж наверняка что-нибудь найдут, поскольку если в человека стреляют, то какой-то след остается, а каждый след , что важнее, имеет причину.

– Стреляли не в человека.
– заметил Комаровский.
– В тыкву.

– Полагаю, что в человека.
– возразил Афанасьев.
– И как вы это объясняете?

Вопрос прозвучал без подозрительного оттенка и Альфред Викторович спросил легко.

– Мне можно порассуждать на эту тему?

– По возможности - коротко.

– Ситуация, с вашего позволения, скучная. Толстенко, судя по всему, занимал в недалеком прошлом значительные посты, но, что более важно, был ещё полон сил и мечтал о карьере, когда она оборвалась в силу социальных перемен в стране. Я имею в виду тотальный обвал социалистической системы.

– Правильно.
– кивнул Афанасьев.

– Дальнейшее становление его характера связано с психологической деформацией. Те люди, которыми он руководил, которых пристраивал в это поселок - оказались наверху, а он упал в бездну ничтожности. Был Царь, стал - Псарь. Федя Чураков, бывший у него на побегушках - кидал ему кость с барского стола. Вокруг дома Толстенко подымались виллы нуворишей, а сам он дряхлел не столько физически, сколько душевно. Вы согласны, что зависть мощнейший рычаг человеческих поступков?

Афанасьев кивнул, заметив - Зависть, жадность, властолюбие. Дальше.