Чтение онлайн

Все было бы ничего, если бы это не повторялось день за днем в течение почти десяти месяцев. Программа тоже была изнурительной. Два месяца, февраль и апрель, экспедиция провела в Южной Африке и в какой-то момент оказалась в гуще тамошней революции. [152] «Они размахивали красным флагом и провозглашали советское правительство», — сообщала Кларе Агата тоном, каким можно было бы описывать номер в концерте мюзик-холла. Памятуя, что страх следует презирать, она не впала в панику (в отличие от Клары, которая вполне могла запаниковать, читая ее письмо), когда в Претории миссия оказалась в ловушке. Было объявлено военное положение, взрывались бомбы, перестали ходить поезда, но Агата сокрушалась только о том, что «из-за этих беспорядков» может «не увидеть водопад (Виктория)».

Экспедиция покинула Африку в мае, отправившись в Австралию, затем на Тасманию, а в июле — в Новую Зеландию. В августе всем был предоставлен отпуск, который Агата с Арчи провели на Гавайях (это сильно разозлило Белчера, несмотря на то что поездку оплатили они сами). В сентябре и октябре миссия ездила по Канаде, проведя по два дня в Виктории, Калгари, Эдмонтоне, Реджайне, Виннипеге и Торонто. Кульминацией стало посещение Ниагарского водопада. Из Оттавы Арчи отправился дальше на север с Белчером и его секретаршей Бейтс, [153] а Агата — на юг, в Нью-Йорк, погостить у своей тети Кэсси. «30 ноября едем домой!» — писала она Кларе, так словно не могла дождаться возвращения.

В сущности, это было не столько путешествие, сколько утомительное светское действо, участием в котором приходилось платить за удовольствие. Бесконечная череда людей встречала миссию и время от времени присоединялась к ней. Агата вела для матери дневник их путешествия, и вот описание типичной недели в Южной Африке: вечер в обществе скучнейшей миссис Хайам, чей богатый муж был другом Белчера («…они привязались ко мне. Я глажу им одежду… сдаю и тасую за них, когда мы играем в карты»); днем — серфинг; осмотр музея в сопровождении его директора, который подробно рассказывал Агате о черепах первобытных людей («от питекантропов и далее»); поездка по фруктовым фермам («мне к тому времени порядком надоел вид сушеных фруктов — везде одно и то же, к тому же стояла невыносимая жара. Хайамы до того обессилели, что даже не выходили из машины»); открытие парламентской церемонии («на которую мы должны были явиться при полном параде»), продолжившееся новыми сражениями с доской для серфинга («представляю, какое удовольствие можно получить, скользя по приливной волне в штормовую погоду»); прием в саду у архиепископа; восхождение на Столовую гору; партия в гольф пара на пару с другой супружеской четой; вечерний бридж… И так изо дня в день, изо дня в день…

Агата всегда была на редкость вынослива (сама она склонна была объяснять это тем, что в юности ничего не делала), и выносливость пригодилась ей, как никогда, в этой экспедиции, где требовалось без конца вести вежливые беседы, улыбаться, наряжаться и выказывать интерес к предметам, зачастую невыносимо скучным. «Светское общение не то, что требуется человеку каждый день», — написала она в «Автобиографии», добавив, что «порой оно может стать таким же разрушительным, как плющ, если бы он обвил тебя с головы до ног». А в этой поездке оно поглощало все ее время. Вот как она описывает, например, беседу с дамой — неустановленным членом королевской фамилии — на обеде в Доме правительства в Кейптауне: «Последовали пять чудовищных минут, во время которых мы с принцессой пытались поддержать разговор. Здесь, в Южной Африке, всем известно: максимум, на что она способна как собеседница, это: „О да…“. Потом Арчи взял принцессу на себя и успешно растормошил ее. Они с удовольствием выяснили, что оба ненавидят рано вставать и никогда не запоминают имен, при этом Арчи весело заметил: „Но вам, по роду вашей деятельности, это должно создавать массу неудобств“». Агата между тем пыталась найти общий язык с принцем, восхищаясь его «весьма дурно воспитанным силихем-терьером» и вежливо смеясь его определению оптимиста как «человека, который сбегает с чужой женой». [154]

Впоследствии Агата утверждала, что она патологически застенчива и ненавидит светские мероприятия и разговоры с незнакомыми людьми. Во время Имперского тура тем не менее подобной робости она не обнаружила, а однажды даже выступила с речью, «твердо следуя совету мистера Пексниффа: „Заботьтесь только о звучании, смысл придет сам собой“». В целом она показала себя как вполне «общественное животное». Разумеется, к тому обязывал долг. Она ведь представляла свою страну, миссию и мужа. Поэтому была предельно обаятельна, весела и благовоспитанна; приходилось — потому что за ней внимательно наблюдали. В статье кентерберийской (Южная Африка) газеты описывается «восхитительное импровизированное утреннее чаепитие», устроенное в честь Агаты: «На миссис Кристи, авторе нескольких пользующихся успехом детективных романов, поверх марокенового платья кротового цвета была изящно накинута прелестная пестрая пелерина с воротником того же цвета, что и платье, на голове — маленькая фетровая шляпка в тон платью…»

Кроме всего прочего Агата была безмерно благодарна за то, что ее взяли в эту экспедицию, поэтому всегда оставалась исключительно любезной. Да и вообще она была человеком добродушным, не то что вечно жалующаяся миссис Хайам, — ведь еще в тринадцатилетнем возрасте Агата написала в «Альбоме признаний», что постарается всегда находить «хорошее в любой ситуации». В столь долгом путешествии присутствие такого человека было большим утешением для остальных. Даже когда из-за страсти к серфингу у нее случился неврит — «я испытывала во всей руке что-то вроде сильной зубной боли», — она мужественно старалась не пропускать официальные мероприятия. «Сейчас приступы боли мучают меня гораздо реже», — писала она матери в промежутках между неизбывными ужинами, партиями в бридж и бесконечными разговорами.

Зато и вознаграждена она была за все это сполна. Агата путешествовала по миру с любимым мужчиной, и, как она сама потом напишет в «Человеке в коричневом костюме», это было восхитительно. «Мы прибыли! — сообщает она Кларе из Южной Африки 6 февраля. — Я даже не представляла себе, что здесь так много гор». Озеро Луиза было «самым прекрасным местом из всех, где мы пока побывали». Водопад Виктория оказался настолько красив, что «для меня невыносима была даже мысль об отъезде». На Замбези «мы видели улепетывавшего от нас крокодила, что нас страшно развеселило». Из Новой Зеландии: «Никогда в жизни не видела ничего красивее Уэллингтонской бухты». И так без конца. Свои восторги Агата изливала в многостраничных письмах Кларе, в которых, как прилежная школьница, старательно пыталась ничего не упустить.

Агата не была мастером описаний природы, они у нее получались, как в этом письме, робкими и трогательно старательными. Атмосферу места она умела дать почувствовать в своих книгах одной фразой, одной деталью, а вот в ее описаниях есть некая смутность, которая делает их неопределенными и слишком общими. «От природы она была на редкость ненаблюдательна», — писала она о себе в «Неоконченном портрете», и действительно, при том что ухо у нее было очень хорошее, видела она, следует признать, скорее воображением, нежели острым глазом, и, сочиняя эти письма, старалась закрепить память в словах (кроме того, она много снимала): ведь у нее едва ли был шанс когда-нибудь вернуться в эти места, а забыть их она не хотела.

И еще она хотела живыми донести их до Клары. Несмотря на материнское благословение, Агата испытывала чувство вины и пыталась смягчить угрызения совести тем, что держит Клару в курсе всего, чем занималась. Внешне это выглядело как вина перед Розалиндой — «моим маленьким Плюшевым Медвежонком», как они с Арчи называли дочь. «Я так много думаю о своей Крошке и скучаю по ней все сильнее и сильнее» — в таком духе Агата постоянно писала Кларе. «Моя детка, она такая сладкая. Умираю — хочу ее видеть. Арчи тоже». Самой дочери, в тот момент находившейся в Эбни у Мэдж (Москитика, как называла тетку Розалинда), Агата писала из Претории: «Подозреваю, что теперь ты больше всех любишь дядю Джима и тетю Москитика, но если кто-то спросит тебя „Кого ты любишь больше всех?“ — ты должна отвечать: „Мамочку!“». Это пролило елей на душу Мэдж, читавшей письмо Розалинде, поскольку та по малости лет сама читать еще не умела.

Однако, как всегда, главным образом чувства Агаты были устремлены к матери. Едва взойдя на борт «Замка Килдонан», она наспех нацарапала карандашом: «Милая мамочка, все очень удобно. Славная каюта, просторная. Мне очень нравятся мои фиалки. Береги себя, дорогая моя, ведь я так люблю тебя». Потом она посылала Кларе машинописные страницы своего «дневника» и массу фотографий: кенгуру, ананасовой фермы, двух чернокожих детишек, стоящих на голове, — на обороте снимка аккуратно написано: «Любимая мальчишечья забава»… Агату терзало то, что она так долго остается вдали от дома. «Если ты хочешь, чтобы я вернулась раньше, я приеду. Могу вернуться в любой момент». С ее способностью переживать материнские чувства даже более болезненно, чем свои собственные, она не могла не понимать уязвимость Клары, ее одиночество, страх старения, а потому старалась при любом удобном случае заверить Клару, что постоянно думает о ней. «Очень, очень, очень люблю тебя, бесценная моя мамочка». По прибытии в Южную Африку Агата «купила корзиночку персиков, огромных, желтых, мы думали, что их там пять, но оказалось, что под верхними полно других — всего их было штук пятнадцать. Мы ели их в саду, обливаясь соком, и еще маленькие натальские ананасы по 50 южноафриканских центов за штуку…» «Как бы мне хотелось, чтобы ты была здесь. Вот уж полакомились бы мы с тобой на славу! Мамочка, милая, как это было бы чудесно». [156]