Чтение онлайн

Или:

В том эпизоде книги, где Пуаро дрожащими руками «машинально» тянется к паре подсвечников — в которых была поспешно спрятана важнейшая улика, поэтому-то они и стояли криво, — заключена суть метода Агаты Кристи. Это не просто ключ к разгадке: разгадка является исключительно результатом одержимости Пуаро симметрией. Уже в первом своем литературном опыте Агата поняла — или интуитивно почувствовала, — что разгадка, основанная на особенностях характера персонажа, имеет двойную ценность. Она также придала Пуаро весьма обаятельную «бесполость», которая позволяет ему проявлять почти женскую мудрость при объективности, на которую женщины редко бывают способны. Вот, например, что он отвечает на рассуждения Гастингса, которые ведут того к безнадежно неверному выводу:

Первоначальное окончание книги — взволнованным почерком наспех записанное карандашом в одной из многочисленных Агатиных тетрадей, которые хранятся в Гринвее, — выдает наивность, которую она до того момента так великолепно маскировала: быть может, в этом отрывке она в последний раз возвращается на любительскую территорию «Снега над пустыней», описывая сцену в суде, где Пуаро излагает полную картину убийства, блестяще оперируя уликами. «Господин судья, температура воздуха в тот день составляла 86 градусов в тени»; «Прочтите это, господин судья, потому что это — письмо от убийцы…». Весь эпизод, который позднее появится в «Стайлсе» в отредактированной версии, написан в виде диалога между Пуаро и судьей, безупречно отшлифован и абсолютно невозможен в жизни. «Думаю, сцену в суде я полностью выдумала; в реальности она не могла происходить так, как я ее описала», — признается Агата гораздо позже. [122]

Впрочем, это незначительный недостаток. Во всем остальном книга была сделана с исключительной изощренностью, не в последнюю очередь это касалось и остроумного описания тоски супружеских отношений. Не испытывая необходимости в морализаторстве и даже в комментариях, Агата вывела на страницах «Стайлса» супружескую пару — Джона и Мэри Кавендиш, чья былая любовь друг к другу рушится из-за его интрижки с очаровательной деревенской цыганкой и ее унылого флирта с доктором Бауэрстейном («Мне надоело, что этот парень здесь околачивается. К тому же он польский еврей», — говорит Джон, на что Мэри отвечает: «Небольшая примесь еврейской крови — это не так уж плохо. На ней, как на дрожжах, всходит бесстрастная глупость обычного англичанина»). Сам Гастингс тоже немного влюблен в миссис Кавендиш, из-за чего не выносит Бауэрстейна, и упорно ищет встреч с замужней женщиной. Это тоже представлено как вполне нормальное поведение. Двадцать лет беспрерывных житейских нашептываний Маргарет Миллер, которые слышала Агата, сделали свое дело. Но Агата — как многие писатели до и после нее — в своем искусстве оказалась более проницательна, чем в жизни, и гораздо четче видела не глазами, а интуитивным зрением.

Согласно «Автобиографии», она показала «Таинственное происшествие в Стайлсе» Арчи, которому роман очень понравился, и он посоветовал ей отправить его издателю. Они, как пишет Агата, не виделись два года после его первого, неудачного отпуска в июле 1915-го, когда он так нервничал, а она была так напряжена. На этот раз было сплошное счастье. Они отправились на неделю в Нью-Форест. «Мы бродили по лесу, и между нами возникла своего рода дружба, которой мы прежде не знали». Арчи сказал, что хочет пройти по тропе, ведущей к «Ничейной земле». Так они и поступили. Тропа привела их в сад, полный яблок, которые они ели, расхаживая между деревьями.

На самом деле Агата запомнила неправильно. Как явствует из дневника Арчи, в Нью-Форесте они отдыхали в октябре 1915 года, когда она еще даже не начинала писать «Стайлс» и не было их двухлетнего расставания во время войны. Тем не менее именно так она запомнила эту особую неделю. «Одна из самых странных на свете вещей — это то, как работает человеческая память. Человек, наверное, отбирает, что запоминать. Должно быть, есть в человеке что-то, что делает этот выбор». [124]

Осенью 1918 года Арчи вернулся с фронта, чтобы занять пост в министерстве авиации, и у Агаты началась настоящая семейная жизнь. С момента их знакомства муж оставался для Агаты созданием ее фантазии, шесть лет они прожили вдали друг от друга, так что ее представление о браке было «чрезвычайно ограниченным», как она сама написала в «Неоконченном портрете». «Когда люди любят друг друга, они счастливы. Несчастливыми браки — а она, разумеется, знала, что таких немало, — бывают тогда, когда люди друг друга не любят».

В книге описаны короткие благословенные месяцы накануне перемирия. «Селия и Дермот были так счастливы вместе». Их жизнь была исполнена дотоле неведомого им восторга молодости. Они осваивали свой новый мир съемных квартир и узаконенной страсти, как двое детей, резвящихся в саду. «Супружеская жизнь была для них игрой, и они играли в нее с энтузиазмом». После ужина они «сидели перед камином, прежде чем отправиться спать, Дермот — с чашкой „Овалтина“, Селия — с чашкой „Боврила“, [125] и это было их самое счастливое время. Прежде немного боявшаяся — как признавалась себе Селия — незнакомца, таившегося в муже, она обрела теперь в нем идеального спутника жизни. Он не демонстрировал этого, но она знала, что он любит ее. Иногда он прижимал ее к себе и бормотал: „Селия, ты такая красивая… такая красивая. Обещай, что будешь красивой всегда“».

«Ты бы любил меня точно так же, если бы это было не так», — отвечала она.

Совместная супружеская жизнь началась в Лондоне. Как только Арчи вернулся в Англию, Агата с охотничьей страстью принялась искать дом. В двадцативосьмилетнем возрасте она наконец оставила Эшфилд, сменив его на квартиру за две с половиной гинеи в неделю в Сент-Джонс-Вуд, на Нортуик-террас, где стояла кровать «с огромными, просто-таки железными комьями в матрасе». Хотя денег у четы Кристи было совсем мало, им даже в голову не приходило обойтись без прислуги: за Арчи ухаживал его денщик Бартлет, а общее руководство хозяйством осуществляла миссис Вудз, которая «серьезно относилась к приготовлению еды» и выдавала советы. Она была одной из тех всезнающих и уверенных в себе женщин, которым Агата никогда не умела противиться. «Торговец рыбой опять надул вас, милая», — говорила миссис Вудз никогда в жизни не покупавшей прежде продуктов Агате, когда та возвращалась со своей дамской корзиночкой из второсортного гастрономического магазина.

Однако Агата быстро училась. Ей нравилось учиться: она получала удовольствие, бегая по магазинам в поисках свежей рыбы и сочных апельсинов, с энтузиазмом брала уроки стенографии и счетоводства (что могло когда-нибудь зачем-нибудь пригодиться); ей нравилось быть женой. Даже бедность была забавна. В некотором роде. Агата представляла себя и Арчи парой, весьма похожей на ту, которую впоследствии описала в своем втором романе «Тайный враг» — герои в конце книги женятся. Томми — отставной солдат, Таппенс — бывшая сотрудница Добровольческого медицинского отряда. Их жизнерадостность не умаляет даже тот факт, что он безработный, а она, чей внешний вид являет собой «отважную потугу на элегантность», вынуждена удовлетворять свой «вызывающе хороший аппетит» обедами, состоящими из плюшек.

Так или иначе, в 1918 году Агата и не помышляла о том, чтобы написать вторую книгу, поскольку первая — «Таинственное происшествие в Стайлсе» — была с порога отвергнута. Несколько издателей, в том числе «Метуэн», а также «Ходдер энд Стаутон», [126] вернули ей рукопись. Как они потом рвали на себе волосы, можно лишь воображать, хотя кто-то из них, вероятно, уже тогда, невзирая на все несовершенства текста, увидел и взял на заметку незаурядное умение молодой женщины плести сюжет и делать его исключительно доходчивым и увлекательным, но обманчивая простота книг Агаты Кристи навсегда останется причиной, по которой ее недооценивали. В «Автобиографии» она признавалась, что «не рассчитывала на успех», и в своей обычной манере слегка иронизировала над своим сочинительством. И это было искренно: всерьез она думала о себе лишь как о любительнице, которая время от времени писала что-нибудь, что захватывало ее воображение, — музыкальную пьеску, стихотворение, детективный рассказ. Тем не менее, что касается «Стайлса», сдаваться она не собиралась и в конце концов отправила рукопись Джону Лейну в «Бодли хед».