Чтение онлайн

Агате не особо нравились длинные прогулки с коляской почти через весь Кенсингтон. Они были утомительны, к тому же, «придя на место, невозможно было спокойно посидеть и отдохнуть, отрешившись от всех забот». [138] Но она гордилась Розалиндой — прелестной темноволосой девчушкой, внешне очень похожей на Арчи. Имя было почерпнуто из «Как вам это понравится» (позднее из этой же пьесы Агата взяла и имя для «себя» — Селия) по обоюдному согласию супругов, хотя до рождения дочери Агата хотела назвать ее Мартой в честь американской матушки своего отца, в то время как Арчи, любитель «Королевских идиллий», склонялся к Инид или Элейн. Но Розалинда не была «лилией замка Астолат», живущей в мире собственных фантазий. Она была практична, прагматична, и у нее почти полностью отсутствовало воображение. Подобно своей шекспировской тезке она обладала мужской силой характера; по сути, она была дочерью своего отца. И Арчи, ничуть не интересовавшийся Розалиндой, пока та пребывала в младенческом возрасте («Когда она научится говорить и ходить, рискну предположить, что она мне понравится», — говорит Дермот в «Неоконченном портрете»), оказался привязанным к этому умному и сдержанному существу, чьи удовольствия были связаны только с реальностью.

Розалинда с самого начала умела говорить о себе «я» и всегда принимала жизнь такой, какова она есть. У нее не было ни нужды, ни желания мечтать об иных мирах. Это восхищало Агату, но и приводило в замешательство. В «Неоконченном портрете» она мечтает о том дне, когда привезет «Джуди» [139] домой, к своей матери, и «Джуди будет играть в саду, придумывая игры про принцесс и драконов, а Селия — читать ей старые волшебные сказки из книг, хранящихся в книжном шкафу ее собственной детской комнаты…». Однако, когда она при возит Джуди домой, никаких игр на воображение не происходит:

Несмотря на все свое восхищение жизнерадостной внучкой Джуди, мать Селии смотрела на нее не так, как на дочь: «Она не ты, драгоценная моя…»

Так же думала и Клара об Агате: между ними царило абсолютное взаимопонимание и безусловное приятие. Клара любила «глупую девочку» в своей дочери. И она не хотела, чтобы та вышла замуж за Арчи, отчасти потому, что подозревала: он будет безжалостен по отношению к Агатиной «глупости». Но в то же время она желала видеть Агату счастливой, что означало необходимость смириться с ее выбором.

Теперь, после рождения Розалинды, Клара старалась давать Агате полезные советы — как удержать мужа. Она предупреждала, чтобы Агата не оставляла Арчи одного, чтобы он всегда был для нее на первом месте и чувствовал себя главным человеком в ее жизни. «Помни, мужчинам свойственно забывать…» Она повторяла слова Маргарет Миллер, не сомневаясь, что в них нет цинизма — только здравый смысл. Агата тоже знала это, но не считала нужным применять к собственной жизни. Не то чтобы Клара ожидала, что их брак окажется неудачным, — просто действовала в интересах Агаты, понимая, что «опасная чрезмерная привязчивость дочери» требует такой же ответной преданности. Агата не была достаточно зрелой женщиной и реалисткой, чтобы жить в формальном семейном союзе, как Мэдж. Агате требовалась любовь.

В «Неоконченном портрете» мать идет еще дальше: наставляет Селию ставить Дермота выше, чем Джуди, и говорит, что в семейной жизни порой приходится — она и сама прошла через это — делать выбор между любовью к детям и любовью к мужу. «Ты так любишь Дермота, а дети отнимают жену у мужчины. Предполагается, что они должны теснее связывать супругов, но на самом деле это не так… нет, не так». За героиней, произносящей эти слова в романе, стоит Клара, но это и точка зрения самой Агаты. Какая горькая ирония: рождения ребенка боялся Арчи, а бояться надо было Агате.

У Агаты уже имелись кровные привязанности в жизни: муж и мать. Она бы никогда не призналась в этом, но на ребенка у нее оставалось слишком мало душевных сил. Она вышла замуж за человека, которого страстно любила; подобно Каролине Крейл из романа «Пять поросят», она имела незаурядно привлекательного мужа и маленькую дочь, которой неизбежно предстояло занять второе место в ее сердце. В романе гувернантка мисс Уильямс говорит: «Миссис Крейл полностью существовала внутри оболочки своего мужа. Она, можно сказать, жила только в нем и для него». К ребенку Крейлы относятся с любовью, но, продолжает мисс Уильямс, ребенок в такой семье «воспринимается родителями как не совсем реальное существо». Хотя неспособность Арчи полностью смириться с беременностью жены и ее безволием недостаточно осмыслена в «Автобиографии», в «Неоконченном портрете» она очевидна. Позднее, разумеется, Арчи изменил свое отношение. Розалинда стала для него преданным другом, усердно сопя, девочка чистила его клюшки для гольфа. Юмор у нее был такой же сдержанный, как у него. Арчи называл ее «безупречной».

Но Агате не нужен был безупречный ребенок: она сама была безупречной для Клары и так любила быть дочерью («Дочь остается дочерью всю жизнь…»), что не находила настоящего удовлетворения в роли матери. Так же как реакцией Клары на детскую отверженность стало превращение во властную мать-собственницу, сыгравшую в жизни Агаты и Мэдж весьма существенную роль, реакцией Агаты на безмерную материнскую любовь стала ее отстраненность от собственной дочери. Могла ли она рассчитывать когда-нибудь чудом наладить с ней такую же идеальную близость, какая была у нее с Кларой? И хотела ли она этого? Независимость характера Розалинды, нелюбовь к ласкам и презрение к играм «на воображение» были для Агаты почти облегчением. Они исключали необходимость с ее стороны пытаться копировать отношения, которые существовали между ней и Кларой, что в любом случае было бы невозможно. Вместо этого Агата могла с любовью взирать на Розалинду издали, убеждая себя, что они с ней просто разные. Между тем Розалинда укреплялась в своей независимости, равно как Агата — в своей объективности. Возможно, с сыном все было бы иначе, но Арчи, как известно, не хотел сына.

Ребенок, писала Агата в «Автобиографии», «он твой и в то же время — каким-то мистическим образом — незнакомец… Он — как неведомое растение, которое ты принес домой, высадил и ждешь не дождешься увидеть, что из него вырастет». Это существенно противоречит современному взгляду, предполагающему, будто развитие ребенка подконтрольно родителям, взгляду, который отвергла бы даже Клара Миллер, оказывавшая столь сильное влияние на своих дочерей. Она слишком хорошо понимала, как важно предоставить ребенку возможность самостоятельно осваивать пространство его собственного воображения.

Агата же была куда более склонна к невмешательству. «Многие дети, я бы сказала, большинство детей, страдают от чрезмерного родительского внимания, — говорит мисс Уильямс в „Пяти поросятах“, — от избытка любви, избытка опеки… Лучшее, что могут сделать для ребенка родители, я в этом уверена, это проявлять по отношению к нему то, что я называю здоровым пренебрежением».

Таково было вполне осознанное мнение Агаты. В ней самой не было ничего от сентиментальной матери, хотя в силу своей близости с Кларой она могла проявлять сентиментальность по отношению к себе. Ее особенность состояла в том, что, будучи влюбленной в собственное детство, она могла вполне трезво смотреть на детей в целом и на свою дочь в частности. В тринадцатилетнем возрасте она написала в «Альбоме признаний», будто мечтает «жить в окружении детей и кошек». В зрелом возрасте она верила — или по крайней мере писала так в «Автобиографии», — что честная мать должна относиться к своим отпрыскам так, как это делают кошки: удовлетвориться тем, что произвела их на свет, выкормила, а потом вернуться к собственной жизни. «Так ли уж естественно продолжать заботиться о своем потомстве после того, как оно выросло и вышло в мир? Животные так не поступают». [140] В «Каникулах в Лимстоке» есть персонаж, которого не любит собственная мать. «Просто матери не могут сказать, что им не нужны их дети, и уйти. Или съесть их. Кошки пожирают котят, которых не любят. Чрезвычайно разумно, я считаю. Никакой пустой траты времени и неприятностей. Но человеческие матери вынуждены пестовать своих детей…»

Эта мысль, несколько даже вызывающе, рефреном проходит через многие книги Агаты. «Множество матерей не любят своих детей», — пишет она в «Каникулах в Лимстоке». А в «Кривом домишке»: «Это случается снова и снова: мать не любит одного из своих детей». Агата настойчиво отказывается придерживаться ортодоксального взгляда, который высказывает персонаж «Вечеринки в Хэллоуин»: «Я люблю всех детей. Большинство людей их любят». Но Агата солидарна с Эркюлем Пуаро, который отвечает: «О, здесь я с вами не соглашусь. Некоторых детей я нахожу в высшей степени неприятными».

Персонаж, любящий «всех детей», оказывается на поверку убийцей двенадцатилетней девочки: засовывает ее головой в бадью, наполненную водой. Агата Кристи никогда не затушевывает того факта, что детей убивают, иногда даже собственные матери. «Была такая миссис Грин, знаете ли, она похоронила пятерых детей — и каждый из них был застрахован. Естественно, возникли подозрения». [141] И дети тоже могут убивать. В книгах Агаты есть два ребенка-убийцы, ребенок, подозреваемый в убийстве, и — в «Загадке Эндхауса» — ребенок, который радостно сообщает капитану Гастингсу: «Я видел, как режут свинью. Мне понравилось».