Чтение онлайн

Здесь, однако, таился еще один парадокс: чем большим был успех Агаты, тем катастрофичнее становилось ее финансовое положение. В 1948 году она написала Эдмунду Корку: «Мне предстоит гордиться собой и потерпеть сокрушительное банкротство!!!» Если в письме это и было шуткой, то в действительности дела обстояли именно так. Как такое могло случиться? Теперь появилась вероятность того, что налоговые органы США вернут Агате часть денег, которые находились под арестом с 1941 года, но как только они дошли бы до нее, то оказались бы полностью съедены британскими налогами; американские деньги и были ей нужны как раз для того, чтобы заплатить грабительский налог на свои британские доходы. «С британскими налоговыми органами становится трудно иметь дело, и остается очень мало надежды на то, что миссис Мэллоуэн удастся избежать банкротства, — писал Корк Харолду Оуберу в сентябре 1948 года. — Обывателю кажется почти неправдоподобным, что она должна платить налог на доход, который причитается ей за границей и который не может быть ей переведен».

Безумная борьба за то, чтобы избежать банкротства, тянулась еще долгие годы; логика британских властей состояла в том, что они предпочли бы подорвать этику трудолюбия Агаты или вынудить ее искать убежище от налогов, нежели найти для нее разумную форму налогообложения. В марте 1949-го Агата писала Корку из Багдада: «В любом случае — какого черта! Вот что я думаю сейчас о подоходном налоге». Позднее ей пришлось смирить себя под напором обстоятельств, но в то время она еще хорохорилась (вероятно, не верила, что это может быть правдой). Корк посылал ей неиссякающий поток чеков за продажу прав на публикации в периодике, на инсценировки и так далее, и в порыве великолепного демонстративного неповиновения она вела себя так, словно над ней не нависала зловещая тень налогового сборщика, продолжая жить на широкую ногу и называя это своей «былой плутократией». Она больше не думала о продаже Гринвея — хотя из соображений снижения налогов он был превращен в «хозяйство для выращивания овощей», — равно как и Уинтербрука, и дома на Крессуэлл-плейс; более того, приобрела еще и новую квартиру в Челси, на Суон-Корт, [391] отделку которой характеризовала как «живопись, с которой можно жить». Она любила свои дома, свои сады, она любила путешествовать, хорошо поесть, любила купания, избранную компанию, она обожала свободу, простор, обожала проявлять необыкновенную щедрость и по-прежнему охотно ублажала себя этими удовольствиями. Все это пышным цветом цвело вокруг работы, которая составляла стержень ее жизни.

Теперь она писала меньше, чем прежде, и это наводило панику на Корка, поскольку он относил это на счет ее нежелания трудиться, чтобы обогащать всяких Стаффорд-Крипсов: [392] «Мы на самом деле очень обеспокоены тем, что вся эта шумиха вокруг налоговой политики оказывает плохое воздействие на миссис Мэллоуэн», — писал он одному из ее бухгалтеров, Норманну Диксону, в 1948 году. В агентстве Корка, «Хью Мэсси», привыкли полагаться на «до настоящего времени нашу самую высокооплачиваемую клиентку» и ее чудесную способность создавать непревзойденные рукописи, но в течение 1948 года она не написала ничего. По окончании войны у нее был прилив творческой активности, что-то вроде второго дыхания, в результате чего появились три из ее лучших книг: «Роза и тис», «Берег удачи» и «Кривой домишко». Затем последовало молчание, словно ее заколдовали. Следующей полномасштабной книгой стал роман «Объявлено убийство», написанный в начале 1949-го, и это было уже нечто совсем другое. Затем появились такие книги, как «Миссис Макгинти с жизнью рассталась», «Игра зеркал», «День поминовения» и «Карман, полный ржи» (все, разумеется, высокопрофессиональные — так сказать, Агата Кристи на автопилоте), и началась бурная театральная активность, в которой самым заметным явлением стала радиопьеса «Три слепых мышонка», написанная в ознаменование восьмидесятилетия королевы Марии в 1947 году и под названием «Мышеловка» [393] поставленная в 1952 году на сцене театра «Амбассадор».

Агата радовалась своему тогдашнему театральному успеху. «Мне нравилось писать пьесы, — признавалась она впоследствии, отдавая дань уважения своему другу и режиссеру сэру Питеру Сондерсу, с которым она познакомилась, когда он ставил „Лощину“. — Это не было делом всей моей жизни, как книги, но доставляло большое удовольствие благодаря интересной технике». Несмотря на чрезвычайную популярность всего, что она писала, пьесы Агаты в целом были легковесными. Только созданная в 1937 году и никогда при жизни автора не ставившаяся пьеса «Эхнатон», действие которой происходит в Древнем Египте, и «Вердикт», постановка которой провалилась в 1958-м, обладают подлинной глубиной. Инсценировки романов демонстрируют способности Агаты к жанровым переложениям — она всегда знала, что «сработает», — но и они лишены той тонкости, коей обладают оригиналы. «Лощина» и «Пять поросят» (последнее название было изменено на «Назад к убийству») гораздо слабее в качестве пьес, словно Агата сама не сознавала, что делает ее романы такими хорошими книгами. Вестмакоттовский роман «Дочь есть дочь» тоже поначалу был задуман как пьеса. И хотя роман не свободен от доставшейся ему в наследство от пьесы «сценичности», в нем гораздо больше светотеней, нежели в драматической версии.

Тем не менее на протяжении пятидесятых именно театр отвлекал на себя большую часть внимания Агаты. В промежутках она писала лишь то, что Коллинз называл «Кристи фор Кристмас» — «Кристи на Рождество» (шутливый девиз, который в 1961 году придумал для них Уильям Коллинз, звучал так: «Для лишних 26 тысяч экземпляров сгодится»). Если глубокий и сострадательный роман «Кривой домишко» знаменовал окончание целой эпохи, то этого никто особо не заметил, и менее всего публика, которой Агата Кристи никогда не надоедала и которая очень удивилась бы, узнай она, что у женщины, о которой писали, что она зарабатывает две тысячи фунтов в неделю, была реальная перспектива переселиться на Квиар-стрит. [394]

Публика желала читать размышления Агаты Кристи в газетах, слышать ее голос по радио, разглядывать ее фотографии, собирать ее автографы, прислушиваться к ее мнениям, забрасывать ее письмами от поклонников, оскорбительными письмами, письмами с просьбами, благоговейными письмами. «Мне придает такое чувство самоуважения уже то, что я пишу человеку, которого обожаю», — писала юная девушка из Пакистана. «Вы второй самый выдающийся писатель в истории человечества, только Шекспир, которого я, к сожалению, читал очень мало, но, разумеется, должен прочесть, лучше Вас» — это из письма другого поклонника. А вот какое письмо пришло от женщины из Стокпорта: «Сегодня утром меня постиг очередной удар: я получила счет за электроэнергию, составивший более шести фунтов. Откуда взять деньги, чтобы оплатить его, ума не приложу. Не будете ли Вы моим ангелом, не поможете ли?» Более настойчив был некий мужчина, который писал: «Два дня назад я попытался ограбить банк в Бреконе, Уэльс… Я писал не менее чем сорока богатым людям, даже самому богатому человеку в мире, но ни один из них даже не пожелал встретиться со мной; может, со мной что-то не так? Только Вы можете спасти меня». Читатель из Аберистуита протестовал против шутливой ремарки миссис Оливер из романа «Карты на столе» «Я никогда не доверяла валлийцам»: «Ваши завуалированные нападки на народ Уэльса нанесли и еще нанесут большой ущерб репутации Ваших книг и Вашей собственной». Еще какой-то мужчина советовал ей «расстаться наконец с этим невыносимым бельгийцем; он становится слишком занудным». Молодой человек из Гонконга («Я ростом с Эркюля Пуаро») писал: «Я восхищаюсь Вами, уважаю Вас и люблю Вас, мисс Кристи, больше всего на свете!» Ее спрашивали, что она думает об Америке («Встречались ли Вы когда-нибудь с антиамериканизмом в Англии?» — «Нет»); о «les grands sujets f'eminins» — «великих женских сюжетах» («Ничто не ненавижу больше, чем их. Таким и скажите!»); о молодых годах Пуаро и мисс Марпл. Ее спрашивали, где купить чай «Лапсанг сушонг» («В „Фортнуме“», — отвечал Корк). Редакторы сборников цитат просили разрешения включить в одну из антологий ее предполагаемое высказывание о том, что «археолог — лучший муж, о каком может мечтать женщина: чем старше она становится, тем больше его интересует». (Корк: «На самом деле Агата Кристи этого не говорила, и ничто не может взбесить ее больше, чем попытка приписать ей эти слова».) «Вог» спрашивал, не поделится ли она с его читателями тем, какие рождественские подарки она больше всего хотела бы получить («НЕТ», — крупно нацарапала она на письме). Би-би-си предполагала сделать серию фильмов о «знаменитых людях у себя дома» и хотела снять ее в Гринвее. Литературные общества приглашали ее выступать у них, организаторы фестивалей мечтали, чтобы она разрезала ленточки на открытии, писатели — чтобы она читала их рукописи. «Какие глупые письма иногда приходят», — писала она Эдмунду Корку.

Почти всего этого Агата избегала. Лишь время от времени откликалась на отдельную просьбу. Так было, когда Голландское общество бывших военнопленных попросило разрешения поставить «Десять негритят»: оказалось, что во время войны им попался экземпляр этой книги, они сделали из нее пьесу и показали в концлагере Бухенвальд. Разумеется, это была совершенно особая просьба. Обычно она писала Корку нечто вроде того, что написала в 1951 году, когда ее попросили вести колонку в «Пикториал пресс»: «Постарайтесь избавить меня от этого, если только Вам самому это не кажется исключительно важным». «„Санди экспресс“ грозится позвонить Вам и попросить принять участие в некой новой публичной анкете, — писал Корк в том же году. (Один из вопросов — „Что Вам больше всего не нравится в Вашей профессии?“ — Полагаю, именно публичность?)». В 1953 году она неохотно согласилась на фотосессию и тут же пожалела об этом. «Послушайте, Эдмунд, я что, должна это терпеть? Меня можно будет оттуда везти прямо в психиатрическую клинику. Вот что я Вам скажу: отныне и впредь — никаких фотографирований. Не понимаю, почему меня нужно постоянно унижать и заставлять страдать». («Похоже, нам придется иметь дело минимум с тремя фотографами каждую неделю!» — писал Корк в следующем году.) В конце 1953 года приглашение выступить в программе «Панорама» было отклонено: «Боюсь, миссис Кристи решительно считает, что впредь ей не следует появляться на телеэкране ни при каких обстоятельствах. Она, как я уже говорил Вам, весьма застенчива и ненавидит публичность в какой бы то ни было форме». Это повергало в смятение ее американских агентов. «Но хоть когда-нибудь Агата Кристи согласится на интервью?» — спрашивали они в 1965 году.

И в этом заключался еще один парадокс. Чем более знаменитой становилась Агата, тем больше замыкалась она в своей частной жизни: ее сады, ее домик на раскопках с видом на пустыню, узкий круг родных и друзей, ее писания. А публике вместо всего этого демонстрировали некий конструкт под названием «Агата Кристи». В глазах всего мира она стала скорее некой данностью, нежели реальной личностью.

Время от времени она все же позволяла себя сфотографировать — так появились, например, снимки, сделанные Ангусом Макбином на ее шестидесятилетие: лицо Агаты излучает радостное сияние, утопая в меховом воротнике одной из ее многочисленных шуб на премьере ее пьесы («Это лучшая пьеса из тех, что вы пока написали, дорогая», — говорили ей после премьеры «Свидетеля обвинения» в «Друри-Лейн»). Иногда она давала интервью, в которых, в сущности, почти ничего о себе не сообщала. И старательно культивировала образ «королевы детектива», «герцогини смерти», дамы, являющей собою столп общества (с игрой в бридж как непременным атрибутом), «поимевшей, однако, с убийств денег больше, чем Лукреция Борджиа», писала «Санди экспресс» 20 ноября 1935 года. Что за полезное создание была эта «Агата Кристи»! Даже когда ее создательница выплескивала наружу собственные сокровенные чувства, что часто делала в околовоенные и военные годы, никто этого, в сущности, не замечал, ибо мир был зачарован феноменом «Агаты Кристи».

Агата еще больше запутала ситуацию, создав персонаж по имени Ариадна Оливер — литературное воплощение «Агаты Кристи». Миссис Оливер, впервые появившаяся в сборнике рассказов «Расследует Паркер Пейн», — грузная седовласая дама, которая пишет детективные истории об убийствах, ест яблоки и обременена необходимостью общаться с воображаемым детективом, финном Свеном Хьерсоном, которого на дух не переносит («Разумеется, он придурок, но публике нравится»). Великолепная шутка, и миссис Оливер — великолепное создание, но она не Агата, хотя иногда и говорит ее голосом:

Но знаменитая «застенчивость» Агаты была иного свойства, нежели у Ариадны Оливер. Как многое в ее поздней жизни, она несла на себе печать событий 1926 года. В молодости Агата не обнаруживала никаких признаков робости, напротив — ее поведение во время Имперского тура можно назвать каким угодно, только не робким: тогда она охотно общалась с людьми и без тени сомнения согласилась погостить у Беллов в Австралии, хотя прежде никого из них не знала. Она также снималась для «Скетч» (в том числе с совсем маленькой Розалиндой), и в ее тогдашних книгах не было и следа отвращения к публичности. Она ей даже нравилась. В те времена, как можно предположить, известность играла для нее второстепенную роль. Тем не менее можно себе представить, что, останься Агата женой Арчи, она не стала бы впоследствии такой замкнутой. Ненависть к публичности, безусловно, ведет свое начало от того эпизода ее печальной известности, когда журналисты создали вокруг нее миф, который не просто искажал реальность, а основывался на том, чего вовсе не существовало и что они сами придумали. Однако имелась и еще одна, более тонкая причина: ей было недостаточно ненавидеть публичность, она хотела, чтобы публика знала об этой ее ненависти. Так она продолжала бороться с какими бы то ни было рецидивами подозрений, будто ее тогдашнее «исчезновение» было организовано в рекламных целях.