Чтение онлайн

Первый день мы посвятили исключительно акклиматизации и ничегонеделанью. Илса, чья кожа от природы была очень светлой, с самого утра заняла место под большим соломенным зонтом у бассейна, намазалась кремом с максимальной защитой и устроилась с книгой. Я же, наоборот, предпочитал воду. Средиземное море в мае еще прохладное, но вполне подходящее для плавания. Оно было удивительно чистым и прозрачным. Я долго плавал, нырял, лежал на спине, глядя в безоблачное небо. Правую руку, покрытую хохломскими узорами, я держал на поверхности. Орнамент лениво шевелился, ощущая лишь чистую, здоровую энергетику моря. Никаких скрытых угроз, никакой подводной тьмы. Здесь было безопасно.

На четвертый день, несколько пресытившись пляжным отдыхом, мы решили съездить на экскурсию. Илса давно хотела посмотреть на традиционные османские ювелирные техники, и мы выбрали фабрику золотых украшений «Gold Master» в соседнем поселке Конаклы. Я надеялся найти для нее какое-нибудь украшение. Простое, элегантное, без лишней вычурности, но с характером. Такой талисман, который будет напоминать ей обо мне, где бы она ни находилась, в каком бы мрачном уголке Эдинбурга или за его пределами ни работала.

Фабрика представляла собой современное одноэтажное здание с большими панорамными окнами. Внутри был просторный, прохладный зал-галерея с многочисленными витринами. В них под ярким светом софитов мерцали и переливались сотни золотых изделий: от массивных цепей до тончайших серег-паутинок. Воздух гудел от работы системы кондиционирования и приглушенных голосов экскурсоводов, водивших небольшие группы туристов.

Пока Илса с интересом разглядывала коллекцию «султанских орнаментов», я примерил несколько мужских браслетов. И именно в этот момент почувствовал нечто странное. На руке, под кожей, возник легкий, едва заметный зуд. Я взглянул на нее: узоры, до этого бывшие статичными, начали медленно, еле-еле видимо шевелиться. Это было настороженное беспокойство, а не предупреждение об опасности.

Я нахмурился и окинул зал внимательным взглядом. Ничего явно подозрительного: довольные туристы, улыбающиеся продавцы, сверкающие стеллажи. Но зуд не унимался. Более того, я начал понимать, что исходит он не от какого-то конкретного человека или предмета в витрине. Он словно витал в самом воздухе. Это был фоновый шум, очень старый и приглушенный.

Под предлогом интереса к производственному процессу я отклонился от основной группы и прошел в соседний цех, куда также водили экскурсантов. Это было большое помещение с печами для плавки, станками и вытяжками. И там, в углу, за защитным стеклом, как музейный экспонат, стоял один старый предмет.

Старинная изложница — каменная форма для выплавки ювелирных заготовок. Она была темно-серого цвета, с выщербленными краями. И по ее боковой поверхности были высечены символы. Я присмотрелся. Это были не просто геометрические узоры. Я не узнавал их точно, но их стиль, их начертание вызывали смутную память. Они напомнили мне знаки, которые иногда видишь на старых оберегах, связанных с металлургией. Знаки тех, кто в древности умел плавить не только металл. Бабушка Лукерья как-то вскользь упоминала о таких практиках — о плавильщиках, способных вытягивать и переплавлять самую суть, душу.

Рядом висела скромная табличка: «Исторический артефакт. Найден на территории фабрики во время строительства». Но я видел больше. Вокруг этого камня воздух слегка дрожал, как над асфальтом в знойный день. От него тянуло едва уловимым холодком и остывшим пеплом. И тогда до меня дошло: фабрика стояла на месте чего-то гораздо более древнего. На месте старой плавильни или кузницы.

И эта изложница была не обычным камнем. Она была якорем. Точкой, которая удерживала здесь то, что не должно было задерживаться. Духов тех, чьи жизни, чьи силы, чьи судьбы когда-то были «перемолоты» здесь, чтобы их энергию и сущность можно было впоследствии «вплавить» в металл и в украшения. Это была жестокая алхимия.

В этот момент ко мне подошла Илса. В руках она держала изящную золотую подвеску в виде полумесяца, в изгиб которого был вставлен крошечный, но яркий рубин.

— Нравится? — спросила она, протягивая ее мне.

— Да, — кивнул я, все еще не отрывая взгляда от изложницы.

— Нам придется задержаться здесь. Ненадолго.

Она тихо вздохнула. Она знала, что, когда я так говорю, наш отдых на время превращается в работу.

— Снова работа? — в ее голосе прозвучала легкая усталость.

— Не совсем, — я провел ладонью по правой руке, где узоры теперь двигались активнее.

— Скорее… требуется чистка. Здесь остались следы. Очень старая боль. Мне нужно связаться с местным отделением МАБР. Странно, что они не проверили это место, учитывая его историю и поток людей.

Я отошел в сторону и сделал звонок через наше фирменное приложение. Диалог с региональным офисом был кратким и предсказуемым. Да, они в курсе истории места, но считали его «неактивным». Поскольку мы уже на месте и «проявили чувствительность к «Остаточному Эмоциональному Эху», как это сухо обозначили в протоколе, работа поручалась нам. Они связались с руководством фабрики и обеспечили нам разрешение на вечерний доступ.

Основная экскурсия закончилась, туристы разъехались. Мы вернулись в отель, и я взял свой ритуальный бубен, аккуратно упакованный в чехол. Илса, конечно, забрала Мора. Мы вызвали такси и поехали обратно в Конаклы. Чтобы убить время до наступления темноты, мы поужинали в небольшом семейном ресторанчике, прогулялись по почти пустынному в этот час пляжу. Морриг с удовольствием копался клювом в мокром песке, выискивая ракушки.

Когда окончательно стемнело и огни на фабрике погасли, кроме дежурного освещения, мы вернулись к главному входу. Нас уже ждал ночной сторож, получивший указание от руководства. Он молча кивнул, впустил нас и удалился в свою будку, явно не желая знать подробностей.

Зал галереи в полумраке выглядел иначе. Мерцание золота в витринах сменилось тусклыми отсветами, отбрасываемыми аварийными лампами. Мы прошли в цех. Воздух вокруг камня него казался еще более густым.

Я подошел и прикоснулся ладонью к холодной, шершавой поверхности. В тот же миг узоры на моей руке вспыхнули жаром. И из глубины камня, сквозь толщу времени и гранит, донесся тихий, многоголосый стон. Это не был один голос. Это были десятки, если не сотни, слившихся в один тягучий, отчаянный шепот. Шепот полный боли, растерянности и тоски. Это были те самые духи, чьи жизни, мечты, страхи и сама сущность были когда-то насильственно извлечены и переплавлены в сияние золота. Они были потерянными, запертыми, раздробленными и неспособными двигаться дальше.

Морриг, до этого момента тихо сидевший на спинке стула, взлетел. Он описал в воздухе круг и опустился прямо на камень. Он расправил свои большие черные крылья, вытянул шею и издал низкое, протяжное, вибрирующее карканье. Этот звук, неестественный для человеческого уха, прорезал тишину цеха. Шепот из камня на мгновение затих, подавленный этой вибрацией.

Я начал говорить. Не заклинания Я произносил слова, которые когда-то слышал от своей бабушки, Лукерьи. Говорил о том, что всему приходит конец, что даже самая сильная боль когда-нибудь отпускает, что цепь, держащая их здесь, может быть разорвана, если всем вместе приложить усилия. Я говорил с ними о свободе, о высоком небе, в которое они смогут подняться, о шуме близкого моря, которое никому не принадлежит.