Чтение онлайн

— Я на улицу, тёть Зин. По делам.

Она кивнула, не отрываясь от газеты. Потом подняла голову:

— Ты оденься тепло, Антош. Холодно с утра. И поешь! Булку хочешь?

— Не, спасибо.

Антон вышел через чёрный ход.

Телефон в типографии зазвонил, когда он был на середине двора. Звонок — густой, старый. Антон остановился. Обернулся к двери, из которой только что вышел. Можно не возвращаться.

Вернулся.

Тётя Зина уже держала трубку.

— Типография, Зина. — Пауза. Подняла глаза на Антона. — Тебя. Михалыч.

Антон подошёл. Взял трубку. Ладонь была холодная — не от страха, от утреннего воздуха. Он прижал трубку к уху и ждал.

Михалыч говорил негромко. С задержкой перед каждой фразой — будто каждое слово прогонял через фильтр, прежде чем выпустить.

— Братишка. Ко мне вчера заходил один. Из тех, кому мы печатали. Не буду говорить кто — ты сам догадаешься.

Пауза. Антон слышал, как Михалыч дышит в трубку. Догадался сразу — предвыборный штаб. Листовки. Тираж с молодёжной программой.

— Говорит: в тираже, который вы напечатали, телефон в рекламе ведёт не туда. Люди звонят — попадают не к тем. Нехорошо, говорит. Потому что те, к кому попадают, — очень не рады. Пятницу пока сняли.

Антон молчал. Рука, свободная, та, что не держала трубку, сама сжалась в кулак — и он разжал, потому что тётя Зина рядом, и видно. Горло сжалось с опозданием — тело услышало раньше.

— Я посмотрел свой экземпляр, — продолжал Михалыч. Голос ровный, без нажима — хуже, чем с нажимом. — Номер и правда не тот. Не тот, что был в оригинале. Я же сам тот номер покупал. У сапожника в Сокольниках. Пятьсот рублей. Помнишь?

Антон помнил. Михалыч напился и рассказал, как перекупил номер у сапожника, который закрывался. А потом Антон этот номер удалил и вставил другой. Семь цифр. Все другие.

— Михалыч, может при наборе сбилось, — сказал Антон. Голос шёл ровно, но с тончайшей хрипотцой, которую мог услышать только тот, кто помнил, как Антон говорит обычно. Михалыч помнил. — В вёрстке иногда цифры съезжают, кегль может…

— Кегль прыгает, а номер целиком меняется? — Михалыч сказал это негромко. — Семь цифр — все другие? Братишка. — Я же тебе говорил: сделки — не с друзьями. Я не про нас с тобой. Я про то, что ты мне что-то не рассказываешь.

Тётя Зина за столом делала вид, что читает газету. Делала вид плохо — очки были не на носу, а в руке.

Тишина в трубке. Две секунды. Три.

— Я никого пока не обвиняю. Ты вёрстку последний трогал. Если ошибка — разберёмся. Если не ошибка — тоже разберёмся.

Гудок. Михалыч повесил трубку. В ухе остался гудок — длинный, ровный, без модуляции. Пустой.

Он опустил трубку медленно, вдруг ощутив её мёртвый вес. Повесил на рычаг. Постоял. Рука ещё держала форму — пальцы сжаты, словно трубка их не отпустила.

«Разберёмся». У Михалыча это слово уже звучало раньше — дважды, при Антоне, обоим — людям, которые его подвели. Первый — водитель, который разбил фургон на Рязанке. Второй — наборщик, который перепутал тираж и напечатал триста экземпляров вместо трёхсот пятидесяти. С обоими Михалыч «разобрался» тихо, без криков, без угроз. Водителю вычел из зарплаты. Наборщика уволил. Тихо, через неделю, когда тот уже расслабился и думал, что пронесло.

Михалыч не прощал. Просто откладывал.

Тётя Зина смотрела на него поверх газеты. Тридцать лет в типографии — она видела всякое. Ничего не спросила.

— Я на улицу, тёть Зин, — повторил Антон. — Правда по делам.

Она кивнула.

— Ты оденься, — сказала она ему в спину, но Антон уже шёл к двери. Дверь закрылась. За спиной радио, шарканье, запах растворимого кофе. Впереди — Москва.

Утро на улице было холодное, тусклое — из тех сентябрьских, когда солнце вроде есть, но не работает. Воздух сырой, с запахом вчерашнего дождя и тополиной коры. Антон шёл к метро. В кармане куртки: пять телефонных жетонов, мятые рубли, ключи от квартиры в Чертаново. На другом плече — ничего. Сумку с кусачками он оставил в типографии, под раскладушкой. Выбросить нельзя: улика. Держать при себе нельзя: тоже улика. Пока пусть лежит.

Антон подумал (ни с чего, без повода, как бывает): надо бы купить стиральный порошок. У Кати кончился. Или ещё не кончился, но скоро кончится. Мысль пришла и ушла, оставив обычный привкус быта, от которого не спрячешься ни в какой подвал.

Метро. Ближайшая станция — двенадцать минут пешком, если быстро. Антон шёл быстро. Утренняя Москва была вокруг: бабушка с авоськой у подъезда, две девочки-школьницы с портфелями, бомж у ларька, считающий мелочь на ладони. Обычная, привычная, нестрашная Москва. Почему-то от неё было тяжелее, чем от ночной.

На станции спуск в метро. Эскалатор гудел, воздух подземки привычно пах гарью, озоном и чем-то третьим, московским, без названия. Антон стоял на ступеньке и смотрел вниз, в белый свет. Рядом мужик в пиджаке читал газету, сложенную в четверть: «Независимая газета», заголовок про Примакова. Антон отвернулся. Не его новости.

В вагоне пятеро, все молчали. Вагон старый, с коричневыми сиденьями и царапиной на стекле. На соседнем сиденье чей-то забытый пакет от чипсов — жёлтый, пустой, смятый. Колёса стучали. В стыках рельсов был ритм — тот же, что у модема на соединении, только медленнее и глуше. Антон прикрыл глаза. Считал станции: одна, две, три. На нужной — вышел.

Наверху — троллейбус в сторону дома. Утренний пик уже прошёл, салон почти пустой: два пенсионера у передних дверей, парень в наушниках, женщина с ребёнком лет пяти, который ковырял пальцем наклейку на поручне. Антон сел у окна в средней части. Стекло грязное, с разводами. Через него Москва выглядела как фотография через мутный сканер: дома, деревья, рекламный щит «МТС. Мобильные ТелеСистемы», мужик с собакой, ларёк «Союзпечать» с пачками газет в витрине. В троллейбусе пахло разогретым маслом, пылью и чьей-то апельсиновой кожурой — мужик у задних дверей ел апельсин, аккуратно складывая шкурки в карман.

Кондуктор — женщина в синем халате поверх куртки — прошла по салону.

— Билетики, товарищи.

Антон заплатил за билет. Бумажный, серый, с номером. Держал его в правой руке — привычка, на случай проверки. Потом забудешь, и он окажется в кармане, и через неделю достанешь с ключами скомканный серый прямоугольник. У Антона таких прямоугольников в куртке было штук пять.

За стеклом проплыл продуктовый магазин «Продукты» — с ценниками мелом на чёрной доске в витрине. Рядом кафе-кулинария, из распахнутой двери которой тянуло жареным луком и пирожками. На лавке у входа двое мужиков пили пиво из бутылок, хотя было десять утра. Обычный сентябрьский день.