Чтение онлайн

Категоризация. Постполевая реакция. Антон читал, и где-то за текстом, за форматированными строчками, за аккуратными заглавными буквами (кроме «Н», которая никогда не работала) — была та же пустота, что в гудке Михалыча. Калькулятор категоризировал. Калькулятор не понимал. Не мог.

— Это не постполевая реакция, калькулятор, — сказал Антон тихо, себе, губами, не голосом. — Это другое.

Он не мог назвать «это». Слова не подходили. Не вина — он не выбирал. Не стыд — стыдиться нечего. Что-то мутное, без синтаксиса в командной строке.

И тут пришла другая мысль. Тихая. Неприятная. С задержкой, как эхо в длинном коридоре.

Если бы он дорезал до конца.

Все восемь пар. Чисто, полностью, без живых линий. Полное отключение. Все знают: телефон мёртв. Не «занято», не «попробуйте позже» — мёртв. Тишина. Сразу понятно: к соседям бессмысленно, у них так же. Одевайся, бери сумку, иди пешком. До Первой Градской пешком — примерно час.

А частичное отключение — хуже.

Антон прикинул на ходу. Если бы все восемь пар лежали мёртвыми — чистый обрыв, полная тишина в трубке, — люди сразу бы поняли: не работает. Пошли бы к соседям, убедились бы, что у них так же, и через десять минут одевались бы и шли пешком.

А семь из восьми — это другое. Одна живая пара, перебросы, «занято», ещё попытка, ещё одна, потом ещё. Система вроде бы работает, но не работает, и понять, то ли авария, то ли очередь, то ли просто не везёт, — невозможно.

В углу зрения вспыхнула короткая строка, будто калькулятор договорил мысль, которую Антон ночью не дослушал:

ПОЛнОЕ ВЫПОЛнЕнИЕ: ПОБОЧнЫЙ УЩЕРБ — 3%.

ЧАСТИЧнОЕ ВЫПОЛнЕнИЕ: ПОБОЧнЫЙ УЩЕРБ — 12%.

Калькулятор был прав в цифрах. Три процента — если бы он дорезал до конца. Двенадцать — потому что он оставил одну живую пару и подарил району ещё час ложной надежды. Его, Антоново, «не стану дорезать, потому что дед за стеной» стоило Вале лишний час. Лишний час набирать «занято». Лишний час не идти к Первой Градской. Лишний час Саше одному с больным сердцем, в квартире, где трубка молчит.

По-человечески оказалось хуже. В четыре раза. Арифметика. Сводить всё к цифрам калькулятор умел; не умел только жизнь вокруг них. Ошибка сидела ровно в том месте, которое Антон считал правильным: не тронул деда. Не дорезал пару.

Антон пошёл дальше. Ноги делали шаги. Лёгкие делали вдохи. Тело работало отдельно от головы, а голова молчала. Во дворе мальчишка лет десяти кидал мяч в стену — гулкие удары, через равные промежутки, монотонно. Антон считал удары: раз, два, три, четыре, пять. На шестом свернул за угол.

Таксофон у метро. Синий, облупленный, с трещиной на стекле кабины. Рядом ларёк, за ним подземный переход с бабушкой, продающей семечки в газетных кульках. Антон остановился. Достал жетон из кармана — медный, лёгкий, с зубчатым краем. Вставил. Набрал домашний, семизначный номер. Трубка холодная — металл, типичный таксофонный, с запахом чужих рук.

Гудки. Раз. Два. Три.

Катя взяла быстро.

— Да?

Голос ровный. Антон прижал трубку к уху. Прохожие шли мимо: мужчина с портфелем, две студентки с рюкзаками, дворник с метлой.

— Привет. Всё нормально у тебя?

— У нас нормально. — Пауза, короткая, как вдох. — Лёша ещё раз заходил. Мы просто чай пили. Всё в порядке. Ну… Я вечером буду.

Голос ровный. Слишком ровный. Шестнадцать лет, а голос держится на усилии: отпусти интонацию — поплывёт. Антон слышал. Что-то не так. Катя не рассказывала — значит, не всё сказала. Но голос в порядке. Мелкая справлялась. Она всегда справлялась, даже когда не надо было.

— Ок. Я вечером. Тебе что-нибудь привезти?

— Не надо. Хлеба в общежи— — пауза, полсекунды, может, меньше — в магазине я взяла. До вечера.

Гудки. Катя повесила трубку первая. Внутри таксофона сухо щёлкнуло: жетон ушёл. Антон ещё секунду держал трубку. Всё равно хотелось проверить карман — вдруг осталось чем позвонить ещё раз.

В общежитии.

Она сказала «в общежитии» и поправилась на «в магазине». Оговорка — маленькая, ломкая: пустяк или всё сразу. У Лёши общежитие? Катя ходит к нему туда? Или не Катя, а кто-то другой, и Катя просто знает, и это знание проскользнуло? Антон стоял с трубкой в руке и смотрел на синий корпус таксофона, на трещину в стекле, на надпись «Не кидайте жетоны в щель» — написанную от руки, фломастером, кем-то, кому было не всё равно. В голове всё утро звенело: «двенадцать процентов», и «разберёмся», и «у меня Саша», и теперь ещё «в общежитии». Четыре точки. Но он слишком устал, чтобы связать их в линию. Руки повесили трубку на рычаг. Механически. Тело умело делать вещи без головы — повесить трубку, застегнуть куртку, идти.

Антон шёл по тротуару в сторону дома. Мимо него шли люди — утренние, торопливые, обычные. Женщина с коляской, колесо скрипело на левом повороте. Мужик в спецовке, с термосом под мышкой, с лицом человека, которому ещё восемь часов стоять за станком. Парень в кожанке с плеером — наушники на шее, из них та же строчка, что час назад из форточки пельменной. И ушёл вместе с песней, как уходит радиосигнал, когда антенна поворачивается. Бабушка у подъезда кормила голубей хлебными крошками из пакета. Голуби толкались. Бабушка ворчала: «Кыш. Кыш, сказала. Жадные какие». Обычный поток. Обычная Москва.

Никто из них не догадывался, что ночью один человек с кусачками перерезал семь пар проводов, и от этого женщина в сером пальто шла сейчас пешком к Первой Градской, потому что «ноль-три» не проходило. Никто не догадывался. Антон шёл среди них — с мятым билетом в одном кармане и четырьмя телефонными жетонами в другом — и знал. И это знание было тяжёлым, почти физическим, словно в куртке лежали не ключи и мелочь, а кусачки. Которых там не было. Которые лежали в типографии, под раскладушкой, в сумке, на гвозде.

Агент тоже это фиксировал. Только у него были числа — двенадцать и двенадцать, побочный ущерб и целевой эффект, — а не лицо. Не руки. Не кольцо на тонком пальце, которое крутится уже сорок лет.

Антон остановился. Мокрый асфальт под ногами. Лужа. В луже — отражение: серое небо, ветка тополя, край рекламного щита. И его собственное лицо — размытое, тёмное, незнакомое.

Двенадцать процентов.

Пауза. Внутренняя, без звука. Секунда. Две.

Одного троллейбуса.

Он повторил в голове: двенадцать процентов одного троллейбуса. Одной женщины с красной кошёлкой. Одного Саши, который лежал и слушал тишину в трубке. Не строчка из радионовостей. Валя. Процент с именем.

Калькулятор умел считать проценты. Не умел считать людей. И Антон до сегодняшнего утра тоже.

Где-то в квартире на каком-то этаже пятиэтажки Саша лежал и слушал тишину в трубке. Или уже не слушал. Где-то в другой квартире чей-то дед набирал номер и слышал «занято». Где-то чья-то дочь бежала к соседям, а у соседей тоже не работало. И Оператор — далеко, в две тысячи каком-то, — напишет в отчёте «двенадцать процентов — умеренный успех». И будет прав. По своим числам.

Никто из них не видел Валю. Никто из них не увидит.