Чтение онлайн

Взгляд упёрся в окно. Голова перебирала ненужное: почём сейчас память в «Никсе» на Савёловской (тридцать два мегабайта — восемьдесят долларов, или уже семьдесят? надо проверить), когда последний раз менял шнур у мыши (мышь клинит на левую кнопку, надо пропаять контакт), почему у тёти Зины на столе газета «Московский комсомолец», а не «Вечерняя Москва», — ведь раньше всегда была «Вечерняя». Мусор. Фоновый шум. Мозг выбирал, что попроще, лишь бы не трогать то, что лежало под мусором.

Потом — ни с чего, без повода — мамины руки. Как она перебирала ранетки на кухне в Барнауле, в те осени, когда они там бывали. Маленькие яблоки, жёлто-красные, кислые, пахнущие так, как пахнет только осень за Уралом. Мама перебирала их двумя руками, быстро, привычно, и откладывала червивые в отдельную миску — «на компот». У неё на пальце тоже было кольцо. Тоже широковатое. Тоже крутила иногда, когда задумывалась. Мысль пришла, постояла, ушла. Антон моргнул. Мама в Барнауле. У мамы всё в порядке. Ранетки — это давно. Это потом.

Через три остановки объявление из динамика прохрипело название следующей — Антон не разобрал. Динамик трещал, как старая линия.

Двери открылись. Вошла женщина.

Красная клеёнчатая кошёлка на коленях. Бежевый платок, завязанный под подбородком. Серое пальто, рукава потёртые на сгибах. Она села напротив Антона, через проход, — тяжело, с выдохом, как садятся люди, которые давно ходят и наконец нашли место. Кошёлка набитая: из неё торчал уголок белого хлебного пакета и горлышко молочной бутылки.

Антон посмотрел на неё и отвернулся. Потом посмотрел снова — потому что она сидела через проход, и было больше некуда, и потому что у неё было лицо. Не красивое, не страшное — лицо. Из тех, которые видишь в троллейбусе и забываешь через остановку.

Но сначала — руки. Он увидел руки.

Тонкие. В старческих веснушках, в мелких коричневых пятнах, которые появляются после пятидесяти и уже не уходят. На безымянном пальце правой руки — обручальное кольцо. Золотое, простое, без камня. Широкое — заметно широкое для пальца. Палец усох, или она похудела, или кольцо купили давно, когда руки были другие.

Она крутила его. Большим пальцем другой руки — механически, не замечая. Крутила вправо, потом влево, потом опять вправо. Движение привычное, многолетнее, отшлифованное до рефлекса. Так крутят те, кто носит кольцо тридцать или сорок лет.

Рядом с ней сидела другая женщина — постарше, в вязаной шапке, знакомая, может, по подъезду.

— Валюш, ты что такая? Что-то случилось?

Валя повернула голову. Лицо сухое, без макияжа, губы поджаты. Морщины на лбу вертикальные — не горизонтальные.

— Да я с утра… — Она запнулась. Не от плача — от усталости повторять то, что уже объясняла. — У меня Саша… у него сердце вчера было плохо. А сейчас у меня гудок не идёт.

Пауза. Она посмотрела в окно. Москва ехала мимо, обычная, грязная, безразличная.

— До «ноль-три» от соседей не могу: у них тоже не работает. И с автомата на углу — тоже, я пробовала, он через ту же станцию. Весь район, говорят. Авария.

Соседка подалась вперёд.

— А ты пешком попробуй. До Первой Градской же недалеко.

Валя посмотрела на неё. Глаза сухие. Лицо спокойное — тем спокойствием, которое хуже слёз.

— Пойду. Я туда за час обернусь, а он один.

Она сказала это ровно. Без надрыва. Как говорят люди, которые уже два часа объясняют одну и ту же беду: соседям, продавщице, кондуктору. Каждый раз одни и те же слова. Каждый раз чуть суше.

Она не плакала. Не кричала. Не просила. Просто объясняла: Саша, сердце, гудок не идёт, пешком за час. Шесть предложений. Вся её беда в шести предложениях, отполированных повторением до гладкости.

Район.

Я же ночью.

Это я.

Рука Антона — с билетом, серым, мятым — застыла. Пальцы сжали бумагу так, что сгибы стали острыми, как порезы. Горло сжалось до боли. Не от крика, не от слёз — от чего-то, чему нет команды, нет процесса, нет места в файловой системе.

Он смотрел на её руки. На кольцо, которое крутилось. На веснушки. На пальцы.

Сорок лет, наверное, крутит. Сорок лет этого Саши, у которого сейчас сердце. Сорок лет вместе, два стакана, одно полотенце, «я схожу в аптеку, ты полежи, я быстро». И сейчас Саша лежит в квартире на каком-то этаже пятиэтажки в Басманном, и трубка молчит, и Валя идёт пешком, потому что гудок не идёт.

В углу зрения:

ПОБОЧнЫЙ УЩЕРБ: 12%. ЦЕЛЕВОЙ ЭФФЕКТ: 12%. ПРИОРИТЕТ: нЕИЗМЕнЕн.

Тот же текст. Те же цифры. Калькулятор выводил их второй раз за утро — как запись в журнале, которая повторяется, потому что условие не изменилось. Для Агента ничего не изменилось. Двенадцать и двенадцать. Одно число. Агент не видел разницы между процентами штаба и процентами Вали.

Валя встала на следующей остановке. Кошёлка потянула её налево, она выровнялась — привычным движением тела, которое знает свой груз. Соседка сказала ей вслед:

— Ты держись, Валюш. Я свечку поставлю.

— Хорошо, — сказала Валя. Не кивнула. Не поблагодарила. Просто приняла. Больше ничего не оставалось.

Вышла.

Антон смотрел ей в спину через грязное стекло. Она шла по тротуару в сторону Первой Градской — быстро, насколько может идти женщина с кошёлкой и уставшими ногами. Не оглядывалась. Пальто — серое, мешковатое — развевалось на ветру. Потом троллейбус поехал, и она пропала.

Антон вышел на следующей же остановке. Не доехал до дома. Просто не смог сидеть. Двери закрылись за ним, троллейбус ушёл, и Антон стоял на остановке один. Рядом — столб с расписанием, бумага пожелтела, часть строчек стёрлась. Под ногами: окурки, обёртка от мороженого «48 копеек», раздавленный стаканчик. В руке — смятый билет. В голове — число, движение пальцев на кольце и больше ничего.

Пошёл пешком. В сторону Чертаново, дворами, мимо детской площадки с покосившимися качелями и песочницей, в которой лежала пустая бутылка из-под пива. Считал остановки, которые проезжал бы, если бы остался в троллейбусе. Одна. Две. Три. Четыре. Считал, чтобы не думать. Считать было привычно. Думать — нет.

Мимо кафе-кулинарии «Пельменная», советский остаток, с ценами мелом на доске за стеклом. Из открытой форточки — запах жареного лука, пирожков с мясом, крепкого чая. Откуда-то из глубины — радио, тихо, далеко, неразборчиво: «…крошка моя, я по тебе скучаю…» Антон прошёл мимо. Нормальная жизнь. Еда, музыка, люди. Нормальная Москва, которая продолжалась, и ей было всё равно.

Шестьсот квартир без связи. Сколько в них людей? Тысяча двести? Полторы тысячи? Сколько из них пожилые? Сколько из них сейчас, пока Антон считает остановки, набирают «ноль-три» и слышат гудок, который не проходит?

Валю он видел. Валя не абстрактна. Валя одна из двенадцати процентов. С красной кошёлкой, с кольцом на худом пальце, с Сашей на втором этаже.

В углу зрения — текст, длинный, форматированный:

АнОМАЛИЯ: нЕОБЪЯСнЕннАЯ АКТИВАЦИЯ нЕРВнОЙ СИСТЕМЫ нОСИТЕЛЯ. ВЫЗВАнА ВнЕШнИМ АУДИОВИЗУАЛЬнЫМ СТИМУЛОМ (ТРОЛЛЕЙБУС, ЖЕнЩИнА). КОРРЕКТИРУЮЩЕЕ ВЛИЯнИЕ: нЕИЗВЕСТнО. КАТЕГОРИЗАЦИЯ: ПОСТПОЛЕВАЯ РЕАКЦИЯ нА ЗАДАнИЕ.