Чтение онлайн

Симон прекрасно осознавал угрозу и провел весну и лето 1214 года в подготовке к противостоянию с английским королем. В апреле Иоанн выступил в поход на Ла-Реоль в Аквитании. Пограничная крепость Симона Марманда, расположенная всего в двенадцати милях от города, быстро сдалась, и была занята небольшим английским гарнизоном под командованием камергера Иоанна Джеффри Невилла. В шести милях выше по течению из другой пограничной крепости Мас-д'Ажене, местные жители изгнали гарнизон северян, и из Ла-Реоля, был направлен отряд на лодках, чтобы помешать Симону переправиться вброд через реку и отбить крепость. В этот момент Симон был вызван к легату в Нарбон. К тому времени, когда он вернулся в июне, восстание распространилось по всей пограничной области и нашло влиятельных союзников среди местных баронов. Но сам Иоанн, главная опора восстания, отправился на север, чтобы поднять вассалов против Филиппа Августа в Пуату, а Невилл, плохо подготовленный к осаде, поспешно отступил. Оставив новый гарнизон в Марманде, Симон повернул на север, чтобы осадить Косней на реке Ло, мощный город-крепость, защитникам которого английский король обещал помощь. Иоанн появился возле Периге с армией, в которую входили несколько файдитов Лангедока, и крестоносцы с опаской ожидали его наступления. Но король не двинулся дальше. Он сообщил легату Роберту Керзону о своих правах на Ажене. Но прежде чем Роберт успел ответить, внимание Иоанна было отвлечено на север, где принц Людовик угрожал его положению в долине Луары. Симон же спокойно продолжал осаду Коснея. 18 августа ему удалось перебросить через ров мост, подвести к стенам огромную деревянную башню и на восьмой неделе осады взять город штурмом. К этому времени угрожающая ситуация во Франции внезапно изменилась. Пуатевинские союзники Иоанна покинули его в начале июля, что вынудило короля поспешно отступить в Ла-Рошель [24] . Две недели спустя Филипп Август нанес сокрушительное поражение англо-германской армии императора Оттона при Бувине во Фландрии. Судьба англичан во Франции была предрешена более чем на столетие. Что касается Симона, то провал планов короля Иоанна означал, что он сможет провести осеннюю кампанию на Дордони без вмешательства с запада. Для остального Лангедока победа французов при Бувине стала событием огромной важности. Она положила конец любым надеждам Раймунда VI на то, что его владения можно вернуть с помощью посторонней силы и гарантировала, что конечным бенефициаром трудов Симона станут не его собственные потомки, а потомки Филиппа-Августа.

Главной заботой Симона осенью 1214 года было добиться официального признания Церковью его завоевания Лангедока. Однако Пьетро Беневентский имел строгие инструкции не распоряжаться завоеванной территорией до предстоящего Вселенского Собора. В июле 1214 года, пока Пьетро был в Испании Симон убедил другого легата, уступчивого Роберта Керзона, предоставить ему все северные провинции Тулузского княжества вместе с "другими территориями, которые еще предстоит завоевать". Что думал об этом Пьетро, когда вернулся осенью, можно только представить. Но его положение было сложным. Все южные епископы были ярыми приверженцами Монфора, и, очевидно, было разумно пойти им на уступки. В январе 1215 года пять архиепископов, двадцать восемь епископов и множество светских баронов собрались в Монпелье, чтобы избрать "временного" графа Тулузы в ожидании решения Вселенского Собора. Делегаты избрали Симона путем аккламации, но граждане Монпелье напомнили ему о границах его полномочий. После гибели Педро II они отвергли сюзеренитет Арагона и объявили себя независимым городом-государством. При всем своем ревностном католицизме жители не позволили войти в свой город такому амбициозному человеку, как Симон де Монфор и ему пришлось ожидать известия о своем избрании в доме тамплиеров за воротами. Когда он проскользнул в город, чтобы выразить свое согласие на эту честь, горожане собрались с оружием в руках и разогнали заседание собрания, заставив Симона и избравших его делегатов убраться восвояси.

В апреле 1215 года, в Лангедок во главе грозной армии прибыл принц Людовик, чтобы с опозданием на два года выполнить клятву, данную им в Париже в 1213 году. Симон был в восторге. Теперь у него была возможность принудить к покорности Нарбон и Тулузу, которые подчинились легату Пьетро Беневентскому, но не ему. Легат был от этого не в восторге, так как Тулуза находилась под защитой Святого Престола, а Нарбон, как ему было неприятно сознавать, нельзя было взять без открытого разрыва с Арно-Амори. Пьетро Беневентский встретился с Людовиком во Вьенне, и его уговорили присоединиться к планам Симона, как и многих других легатов до него. Объединенная армия в сопровождении легата прибыла к Нарбону в начале мая, и архиепископ оказался противником северян, лидером которых он когда-то был. К сожалению, у нарбонцев нервы оказались слабее, чем у их непокорного архиепископа, и, вместо того чтобы затвориться в городе, они согласились разрушить свои собственные стены под присмотром двух рыцарей принца Людовика. Пока жители Нарбона занимались этой печальной для них работой, такое же наказание было наложено на Тулузу. В стенах города в стратегически важных местах были проделаны широкие бреши. Укрепленные дома и башни знати были снесены с лица земли, а цепи, находившиеся на углах каждой улицы для перекрытия движения, были сняты. Замок Нарбоне был отделен от городских укреплений, чтобы в нем можно было противостоять как горожанам, так и внешнему врагу; его окружили рвами и палисадами и пробили в нем новые ворота, обращенные в сторону от города, что позволило Симону беспрепятственно входить и выходить из него. "Наконец-то гордость Тулузы была смирена", — с удовлетворением заметил Пьер Сернейский. Иннокентий III был в ярости. С нападением на Тулузу он готов был смириться, но разрушение стен Нарбона было возмутительным актом неповиновения. "Ты пытаешься узурпировать герцогство Нарбонское у человека, которому ты всем обязан… запятнав свою репутацию неблагодарностью, — писал он Симону, — позаботься о том, чтобы не дать ему повода для жалоб на нашем Вселенском Соборе… иначе мы накажем тебя так, как сочтем нужным". Угроза была едва завуалирована, но Симон, похоже, не был сильно ею встревожен. Принц Людовик вернулся во Францию в конце мая, оставив положение Симона на Юге неоспоримым, за исключением, возможно, Вселенского Собора, к которому епископы и аббаты всего христианского мира в тот момент готовились.

Четвёртый Латеранский собор (по счёту Католической церкви — XII Вселенский собор), который Иннокентий планировал в течение двух с половиной лет, открылся в пещерном мраке старой Латеранской базилики 11 ноября 1215 года. Четыреста епископов, восемьсот аббатов и масса светских магнатов, послов и чиновников пели Vent Creator Spiritus находясь в такой давке, что по крайней мере один епископ задохнулся. Величайший из всех церковных Соборов средневековья имел обширную повестку дня, в которой Альбигойский крестовый поход был лишь малой частью. Но присутствие почти всех участников великой борьбы за Лангедок гарантировало, что этот вопрос будет активно обсуждаться. На Соборе присутствовали восемнадцать южных епископов, а среди северных епископов двенадцать принимали участие в Альбигойском крестовом походе в течение последних шести лет. Раймунд VI, молодой Раймунд, граф Фуа, и несколько самых важных файдитов тоже прибыли в Рим по этому случаю. Но и захватчики также собрались для того, чтобы утвердиться в своих новых владениях. Симона де Монфора представлял его брат Ги. Король Иоанн попросил двух английских прелатов заявить о своих претензиях на Ажене. Свои претензии выдвинул и зять Раймунда VI, Пьер-Бермонд д'Андюз, который надеялся приобрести Тулузское княжество для себя, но он не играл большой роли на Соборе, и его требования, похоже, не привлекли серьезного внимания.

Посреди этого водоворота противоречивых амбиций Иннокентий III ясно выразил свои собственные взгляды. Он хотел оставить Симону де Монфору старые владения Транкавелей, но вернуть остальную часть Лангедока Раймунду VI. Этот "совет Ахитофеля", как назвал его Пьер Сернейский, нашел несколько сторонников среди епископов. Но подавляющее большинство членов Собора были возмущены. Раймунда-Роже де Фуа призвали выступить от имени южных князей. Он энергично оправдывал их поведение и обвинял Симона в том, что тот прикрывает свои амбиции мелкими благочестиями, сея убийства и разрушения среди невинного католического населения. В ответ епископ Тулузы гневно перечислил беззакония совершенные самим Раймундом-Роже, упомянув его расправу над крестоносцами под Монже и печально известное пристрастие к ереси его сестры Эскларамонды Великой, которая в этот момент вызывающе председательствовала на совете катаров в неприступной горной крепости Монсегюр. Раймунд-Роже отрицал, что Монсегюр когда-либо входил в состав его владений. "Неужели я должен быть уничтожен за грехи моей сестры?" — возмущался он. Что касается убитых под Монже, то они были не паломниками, а "разбойниками, предателями и лжесвидетелями, пришедшими уничтожить меня под знаком креста". Один из советников Раймунда VI пошел дальше, воскликнув, что таких "паломников" с выколотыми глазами и отрезанными носами было бы гораздо больше, если бы он знал, что этот вопрос будет поднят в Риме. Среди собравшихся раздался ропот неодобрения. Граф Фуа разразился яростной диатрибой против Фолькета Тулузского, этого монаха-отступника, бывшего трубадура и отъявленного распутника, "певца куплетов, чей звук — проклятие". Раймунд де Рокфей выступил с мольбой за файдитов и особенно за сына Раймунда-Роже Транкавеля, "осужденного на скитания в изгнании без гроша в кармане" за предполагаемые грехи своего отца. "Друзья, — объявил Иннокентий, — мы сделаем то, что справедливо", и удалился в Латеранский дворец.

Папа уединился в дворцовом саду, чтобы спокойно собраться с мыслями. Но некоторые южные епископы, опасаясь, что он собирается уничтожить результаты их шестилетней деятельности, последовали за ним и разразились горькими обвинениями в адрес южных баронов. "Мой господин, если Вы вернете им их земли, нам конец", — кричал один из них. Иннокентий же заявил, что он не может законно лишить местных католиков их владений, а Симон имеет право на конфискованные земли доказанных еретиков, но он не может найти юридического обоснования, чтобы дать ему больше. Фолькет Тулузский открыто назвал это "извилистой софистикой". "Как вы можете лишить Симона де Монфора собственности? Он ведь верный слуга Церкви, полностью преданный Вашему делу. Он терпит лишения и изнурения, бросается в бой против еретиков и наемников". Наделить Симона конфискованным имуществом еретиков было простым лицемерием, если после этого Папа заявит, что графы Тулузы и Фуа не были еретиками. С таким же успехом он мог бы открыто лишить Симона всего и покончить с ним. Слова Фолькета имели силу свершившегося факта, на что не преминули указать и остальные. Они ясно дали понять, что не допустят низвержения Симона и будут призывать его удерживать свои завоевания силой, если потребуется. У Раймунда VI были свои защитники. Архидиакон Лиона, человек, которого три года спустя отстранят за проявление благосклонности к еретикам, [25] встал на защиту Раймунда, а с ним, как ни странно, заодно выступил Арно-Амори, который в своем новом качестве архиепископа Нарбона стал видеть большую угрозу в силе Симона, чем в слабости Раймунда. Папа согласился с этими двумя. Он укорял врагов Раймунда за недостаток христианского милосердия, назвав их "проповедниками страданий и раздоров". Даже если Раймунд был виновен в ереси, чего впрочем не было, почему его наследник, молодой Раймунд, должен быть лишен власти? Когда начался крестовый поход, ему было всего двенадцать лет. Архиепископ Йоркский добавил от имени короля Иоанна, что даже если было бы правильно лишить юного Раймунда наследства его отца, то нельзя было бы лишать его Ажене, который принадлежал его матери. "Я больше ничего не могу сделать, — устало ответил Иннокентий, — епископы против меня". Поскольку Симон контролировал завоеванную территорию, заявил он Собору, никакая папская власть не может отнять ее у него: "Но пусть он хорошо охраняет ее, ибо если он потеряет ее, я не помогу ему вернуть ее".

Решение Собора было опубликовано 14 декабря 1215 года. Раймунд VI, из-за своей "неспособности управлять своими владениями в соответствии с верой", должен был потерять все, что захватили крестоносцы. Он должен был жить в изгнании, вне Лангедока, на приданое своей жены и пенсию в 400 марок в год. Те земли Раймунда, которые не были завоеваны крестоносцами, должны были перейти к молодому Раймунду, как только он достигнет совершеннолетия: на практике это означало только маркизат Прованс на восточной стороне Роны. Что касается графа Фуа, Иннокентий приказал двум комиссарам расследовать выдвинутые против него обвинения и представить отчет в течение трех месяцев и если он будет оправдан, то ему будет возвращен его замок в Фуа.

Уступка Иннокентия графу Фуа была лишь маленьким грозовым облачком на горизонте Симона, ведь Собор предоставил ему почти все, о чем он мог просить. Когда до него дошли новости из Рима, он отправился на север, чтобы принести Филиппу Августу оммаж за графство Тулузское. Король принял его в Пон-де-л'Арк с неожиданной теплотой. Мало кто вспоминал о его прежней холодности к Симону. По северным провинциям Симон проехал великолепным маршем от города к городу и везде его встречали праздничные процессии с песнопениями "Блажен приходящий во имя Господне". Восторженные толпы собирались вокруг, чтобы прикоснуться к подолу его одежды. На Юге же другой освободитель получал почести от своего народа. Юный Раймунд, сопровождаемый своим низложенным отцом, в апреле высадился в Марселе, где на набережной толпились его возбужденные сторонники. Жители Авиньона столпились у городских ворот, чтобы приветствовать его патриотическими речами и криками "Тулуза". Армия файдитов стекалась под его знамена в Оранже. Симон все еще принимал восторженные приветствия северян, когда гонец, посланный его братом Ги, принес ему тревожную весть о том, что молодой Раймунд осадил Бокер. Нижний город уже пал, а в цитадели гарнизон северян подумывал о прекращении сопротивления.

Мрачные руины замка Бокер и поныне стоят на краю утеса, который круто поднимается с западного берега реки Роны, являясь последней внушительной природной особенностью перед тем, как долина превратится в болото и топь. Река, которая сейчас протекает в узком канале на расстоянии около трехсот ярдов, в XIII веке покрывала основание скалы. Сеть тропинок, мостиков и лестниц вела вниз к урезу воды, где привилегированная корпорация ронских лодочников за непомерную плату перевозила пассажиров через реку в город-близнец Тараскон. Бокер был сердцем региона, который графы Тулузы всегда предпочитали своим более старым владениям на западе. Раймунд V учредил здесь свой знаменитый двор в 1174 году, когда, как говорят, золотые монеты были рассыпаны по земле на фоне сцен непревзойденной экстравагантности и показухи. Земля была бедной, иссушенной летней жарой и свирепыми ветрами долины Роны. Но жизнь дарила наслаждения, которые в других частях Франции были экзотической роскошью, роскошью, которой часто славится бедная земля: вино, мед, лимоны и оливки. Все самое необходимое для жизни привозилось по реке — удовольствие, которое могли позволить себе богатые торговые города. Мало какой другой город из владений Раймунда мог бы сравниться с пиром, которым Авиньон отпраздновал его возвращение из Италии: "богатый банкет, на котором подавали всевозможную рыбу под изысканными соусами и запивали красным и розовым вином, благоухающим гвоздикой, а жонглеры и музыканты, певцы и танцоры выступали для их удовольствия".

Города Роны вкушали удовольствия независимости, пока их господа сражались с крестоносцами на западе. Некоторые, как Марсель, превратились в настоящие республики, в которых главенствовали агрессивные народные ассоциации. Раймунд VI никогда не был особенно эффективным правителем в городах Роны. В его характере всегда было купить лояльность городских коммун привилегиями и иммунитетами, чтобы потом сосредоточиться на своих врагах среди баронства. У Симона были совсем другие планы. Как и большинство северян, он недолюбливал и подозревал автономные города и часто пытался управлять ими через епископов, этих непримиримых врагов общинного самоуправления. После двух лет правления Симона города Роны были готовы принять Раймунда VI с теплотой, которая, должно быть, застала того врасплох. Марсель, Авиньон и Тараскон почти за одну ночь смогли предоставить ему значительную армию, к которой в течение следующих двух месяцев присоединилась большая часть баронства Прованса.

Планировалось двойное вторжение в Лангедок. Молодой Раймунд должен был атаковать Симона в долине Роны, а его отец собрать новую армию в Испании и перейти Пиренеи, чтобы угрожать северянину с тыла. На организацию последней части плана потребовалось больше времени, чем предполагалось. Но молодой Раймунд сразу же приступил к выполнению поставленной задачи. В конце апреля он переправился через Рону в Авиньоне и осадил Бокер.

Несмотря на шумные приготовления последних двух месяцев, это стало неожиданным сюрпризом для гарнизона северян. Горожане были предупреждены. Они были готовы открыть ворота перед молодым Раймундом и собрались на улицах, чтобы отразить ожидаемую контратаку гарнизона. Но гарнизон еще только вооружался, когда провансальские рыцари уже врывались в ворота. Отбиваясь от града стрел и камней, крестоносцы пробивались через северные кварталы города, пока тяжелые потери не заставили их отступить. Хотя провансальцы контролировали город, крестоносцы все еще удерживали замок, расположенный непосредственно за стенами, и Редорт, большую треугольную башню, возвышающуюся над городом с севера. Редорт продержалась недолго. Не успел гарнизон восстановить силы, как южане ее подожгли. К вечеру башня капитулировала. Потеряв Редорт на севере, блокированный горожанами с юга и отрезанный от Роны флотом судов из Тараскона, гарнизон замка смотрел на мощную армию южан, преграждавшую ему путь на запад. Перспективы сопротивления казались ничтожными.