Чтение онлайн

Скорость, с которой размножались вальденсы, показала, что эти идеи нашли отклик у современников Вальдо. Культ бедности и почитание "святых людей" нашли как ортодоксальное, так и еретическое выражение. Аскетичные отшельники в традиции Пьетро Дамиани, первых картезианцев и францисканцев, были одними из великих духовных героев эпохи. Были ли эти "святые люди" почитаемы как святые или отлучены от Церкви как еретики, похоже, было делом случая. Вальдо был осужден, в то время как другие странствующие проповедники, столь же самовольные, как Роберт Арбриссельский, запомнились как великие реформаторы и основатели монашеских орденов. Некоторые из этих странников, однако, были явными еретиками, а некоторые — столь же явными еретиками-дуалистами.

Шампанский крестьянин по имени Климент, основавший тайную секту в Суассоне примерно в 1114 году, был одним из самых первых западных еретиков, проповедовавших в дуалистической традиции. Помимо осуждения таинств, Климент учил, что следует избегать мяса, и что брак и деторождение являются злом. Хотя Жан I, граф Суассонский, объявил его самым мудрым человеком, которого он когда-либо встречал, однако это не спасло Климента от пожизненного заключения в тюрьму вместе с его братом и еще двумя другими еретиками. Еще более странной была карьера Одо де Л'Этуаль, бретонского еретика, который предстал перед Собором в Реймсе в 1148 году. Одо создал секту посвященных, посвятивших себя аскетизму и целомудрию и нападавших на скиты и монастыри. Его теология, если она у него действительно была, неясна, но современники описывали его как манихея, и, вероятно, справедливо.

Ранние проповедники дуализма обычно были необразованными бывшими монахами и крестьянами. В целом, маловероятно, что Климент или Одо были знакомы с неогностической теологией. Иначе обстояло дело с крупными дуалистическими общинами, которые образовались в нескольких городах Рейнской области и Нидерландов в 1140-х годах. В 1144 году четко организованные еретические Церкви появились в Льеже и Кельне и были подавлены в обоих городах со значительной жестокостью. Кельнские еретики проявляли почти все признаки восточной дуалистической традиции. Они избегали мяса и молока, не одобряли деторождение и высмеивали таинства. Они были строгими дуалистами, приписывая создание всей материи дьяволу и считая, что дьявол сосуществует с Богом. Они делились на верующих и посвященных, причем последние назывались катарами, и это название отныне использовалось для обозначения всех западных дуалистов. Само греческое слово катар (очищенный) указывает на восточное происхождение их вероучения. И действительно, когда их спрашивали о происхождении их веры, они утверждали, что она пришла из Греции, но когда именно, они точно не знали. К этому времени дуализм уже быстро продвигался в производившие сукно города Нидерландов. Архиепископ Реймсский признал в 1157 году, что "манихейская чума" поразила большую часть Фландрии и до сих пор активно распространяется странствующими ткачами и торговцами тканями. Из обсуждений на Соборе, состоявшемся в Реймсе в том же году, ясно, что Церковь к этому времени была серьезно встревожена распространением ереси. Новые секты были не только хорошо организованы, но и включали в себя людей образованных и состоятельных. Они были достаточно богаты, чтобы в 1162 году попытаться купить покладистость архиепископа Реймсского за 600 марок серебра.

Ничто в долгом опыте западной Церкви не подготовило ее к такому кризису. Не было ни четкого определения преступления ереси, ни юридических принципов, на которые можно было бы ориентироваться, ни процедур, ни предписанных наказаний. Время от времени академические споры приводили к осуждению ереси, но виновных было немного, и обычно это были клирики, над которыми Церковь осуществляла прямую власть. Столкнувшись с грозными доказательствами организованного инакомыслия, церковники некоторое время держались за веру в то, что самый упрямый еретик в конце концов уступит аргументированным доводам. Большинство из них все же прислушались к совету, который Вазо, епископ Льежский, дал своему коллеге-епископу в 1045 году. "Мы не вправе, — писал Вазо, — лишать еретиков жизни, дарованной им Богом, только потому, что считаем их находящимися в лапах Сатаны. Те, кто являются нашими врагами на земле, могут, по милости Божьей, быть нашими начальниками на небесах". Более века спустя Геро Райхерсбергский выразил то же мнение, протестуя против казни Арнольда Брешианского. Но к тому времени настроение уже менялось. Если прелаты XI века и были склонны к снисходительности, то только потому, что они всерьез не предполагали возможности того, что ересь вытеснит ортодоксию даже на местном уровне. Однако именно такая перспектива, по мнению разумных церковников, ожидала их в 1160-х годах. Святой Бернард, как и подобает человеку, предпринявшему две крупные миссии против еретиков, верил в убеждение и примирение. "Ошибки опровергаются аргументами, а не силой", — советовал он кельнскому духовенству. Тем не менее, продолжал святой, если после неоднократных предупреждений еретики будут упорствовать в своих заблуждениях, их следует отлучить от церкви, "а если окажется, что и тогда они предпочтут умереть, чем уверовать, то пусть умирают". Интеллектуалы среди духовенства продолжали опровергать мнения дуалистов в аргументированных трактатах. Петр Достопочтенный, аббат Клюни, написал трактат против петробрусианцев. Алан Лилльский написал огромный труд по опровержению ереси иудеев и вальденсов Франции. Экберт из Шонау написал тринадцать проповедей об ошибках дуалистов долины Рейна. Но в большинстве регионов Северной Европы Церковь уже начала проводить политику жестоких репрессий. Экберт сам руководил сожжением кельнских еретиков в августе 1163 года.

В эпоху, которая мало заботится о догмах и разделяет неприязнь епископа Вазо к гонителям, нелегко понять безжалостную жестокость, с которой в средние века пытались подавить религиозное инакомыслие. Объяснение вряд ли можно найти в теократических амбициях церкви. Хотя Папы XIII века взяли на себя руководство преследованиями и создали инквизицию как наиболее эффективный инструмент, инициатива исходила двумя веками ранее из других мест — от светских властителей и толп линчевателей. В обществе, которое считало религию основой светской жизни, такое отношение к инакомыслию не удивительно. Средневековая община определялась своей религией в той же степени, что и политической лояльностью или территориальной сплоченностью. "Populus et christianitas una est" [2] — гласил договор, заключенный императором IX века Карлом Лысым. И эта максима была применена далеко за пределами имперской дипломатии. Неверующий человек не мог принадлежать к христианскому обществу; он был чужаком. И гораздо серьезнее, чем неверующий, был случай еретика, который принимал то же откровение, что и его ортодоксальный сосед, но давал ему иное толкование, искажая и извращая его, уводя более несведущих людей от спасения. Ересь была распространяющимся ядом, и общество, которое терпело ее, побуждало Бога лишить его своей защиты. Неверие отдельного человека угрожало всем окружающим. Фома Аквинский знал это, когда сравнивал еретиков с фальшивомонетчиками; и если государство имело право казнить фальшивомонетчиков, подрывающих светские устои общества, то разве Церковь не имеет такого же права уничтожать еретиков, подрывающих ее духовные устои? Эти опасения были вполне реальны, даже когда ереси, о которых шла речь, возникали в результате заумных спекуляций по вопросам минимальной теологической важности. Гораздо более серьезной была угроза дуализма, приверженцы которого были организованы и убедительны, а их учение поднимало настолько фундаментальные вопросы, что вызывало сомнения в том, можно ли их вообще называть христианами.

В северной Франции, Германии и Нидерландах подавление дуализма продолжалось неравномерными темпами около восьмидесяти лет и закончилось почти полной победой Церкви. Этот успех был обусловлен рядом причин. Относительно развитая судебная организация Церкви на севере, более образованное духовенство, поколение исключительно способных и энергичных епископов — все это ему способствовало. Однако два фактора преобладали над всеми остальными. Первый — это народная ярость против еретиков, которая была по меньшей мере столь же сильной, как и ярость самих еретиков против духовенства. Городские толпы искренне боялись гнева Божьего на свои дома и обычно первыми требовали жестоких наказаний для инакомыслящих. Еретики, сожженные в Кельне в 1163 году, были выявлены соседями, которые заметили, что те не посещают мессу. В Суассоне в 1120 году, в Кельне в 1144 году и в Везеле в 1167 году еретиков линчевали толпой, прежде чем церковные власти смогли решить, что с ними делать. Дуалисты, обнаруженные в Льеже в 1144 году, лишь чудом избежали той же участи.

Вторым фактором успешного подавления дуализма была постоянная поддержка со стороны светских властей. Церковь никогда официально не отказывалась от своих возражений против того, чтобы священнослужители выносили смертный приговор. Поэтому она полностью зависела от готовности гражданских властей делать это за них. Канонические юристы начали применять определение римского права lese-majeste (оскорбление величества) к ереси. Богословы требовали вмешательства светской власти, указывая на мятежный подтекст ереси и сексуальную развращенность ее приверженцев. В 1184 году Папа Луций III окончательно договорился с императором о процедуре, которая была воплощена в декрете Ad Abolendam. Торжественно осудив большое количество еретических сект, Луций объявил, что осужденные за ересь должны быть переданы светской власти для такого наказания, какое она сочтет нужным. Однако короли Франции уже давно потеряли терпение из-за нерешительности Церкви. Еще в 1022 году Роберт I Благочестивый созвал собрание сановников, чтобы разобраться с тремя священниками-еретиками из Орлеана, один из которых был человеком весьма известным, бывшим духовником королевы. Сразу же после разбирательства они были сожжены на костре за стенами города, и возможно, это была первая казнь за ересь со времен античности. Людовик VII постоянно поддерживал своего брата, архиепископа Реймсского, в его кампании против катаров, и не раз призывал Папу к дальнейшим действиям против них.

К середине 1160-х годов катары из северных городов уже начали искать более гостеприимную среду для своего обитания. Группа еретиков из Фландрии была достаточно неразумна, чтобы бежать в Кельн, где их быстро обнаружили и сожгли. Другая группа фламандских изгнанников оказалась на западе Англии, где им поставили клеймо на лбы и выгнали голыми на снег. Но подавляющее большинство беглецов скрылось на юге, в Ломбардии и Лангедоке. В Лангедоке они нашли общество, которое сильно отличалось от северного. Это было общество, в котором светская власть была слабой, а у дворянства было мало причин сотрудничать с Церковью. Яростный конформистский гнев северного населения уступил место мягкой и культурной атмосфере, в которой терпимость, если не превозносилась, то, по крайней мере, практиковалась. Только там, во Франции, катаризм пустил прочные корни и процветал, пока к концу XII века укоренившаяся еретическая Церковь не столкнулась с ортодоксальной иерархией на равных. Результатом этой невообразимой ситуации стал Альбигойский крестовый поход.

О существовании еретических сект на юге Франции властям было известно давно. Если они не вызывали такой паники на Юге, как в северных городах, то это объяснялось как тайностью их деятельности, так и праздностью или светскими заботами их преследователей. Задача инквизитора нелегка в высокомобильном, слабо организованном обществе, правитель которого мог свободно нанять еврея в качестве сенешаля. Тем не менее, церковный Собор, собравшийся в Тулузе в 1056 году, отлучил от церкви нескольких еретиков неопределенных взглядов. Другой Собор собрался там же в 1119 году под председательством Папы Каликста II и обратил внимание на деятельность тех, кто осуждал таинства, выступал против крещения младенцев и осуждал брак как грех. Последние, возможно, даже были дуалистами, хотя оппозиция к священным таинствам не ограничивалась дуалистами. Диссиденты были преданы анафеме, и светской власти было предложено подавить их. Однако учение против таинств никогда не исчезало, даже когда более серьезные ереси привлекали внимание Церкви. Теснота средневековой приходской жизни придавала большое значение необычному. Отшельники, не отличавшиеся образованностью, но очевидной святостью, становились духовными героями для простых людей, которые почитали впечатляющую внешность и вдохновляющие слова.

Зарождение катаризма в Лангедоке неясно. Но, очевидно, он уже успел значительно проникнуть в католические общины, когда один из этих воинствующих индивидуалистов, северянин по имени Генрих, резко обратил внимание на духовное состояние Юга. Генрих был во всех отношениях характерен для своего вида. Он был высоким и худым, с коротко остриженными волосами и длинной бородой; он мало ел и одевался строго; его голос был властным. Генрих уже успел прославиться, когда впервые появился на Юге. В 1116 году он прибыл в Ле-Ман, объявил себя дьяконом и попросил разрешения проповедовать. Когда разрешение было получено, он и его ученики подняли антиклерикальное восстание и в течение нескольких недель фактически управляли городом. Епископа, вернувшегося из поездки в Рим, не впустили в городские к воротам. Только когда пригород был уничтожен пожаром, горожане потеряли доверие к своему пророку, который спокойно бежал, оставив разбираться с ситуацией епископу. Дальнейшая карьера Генриха подчеркивает диапазон, а также упорство этих самозваных пророков. В последующие два десятилетия о нем слышали в Лозанне, Пуатье и Бордо. Наконец, он объединил усилия с Пьером Брюи, еще одним еретиком-демагогом, который действовал в долине Роны в 1130-х годах. Собственные идеи Генриха, похоже, не были тщательно продуманы, но Пьер был основателем секты, которой аббат Клюни придал всеобъемлющую теологию и название петробрузианцы. Это богословие было скорее антисакральным, чем дуалистическим. Пьер не одобрял крещение младенцев и настаивал на повторном крещении своих учеников. Он разрушал церкви на том основании, что Бог находится везде и Ему можно поклоняться в любом месте. Он возражал против церковных праздников и почитания креста. В течение нескольких лет он оставил за собой опустошительный след по всему Провансу, сжигая распятия, разрушая алтари, нападая на священников и монахов. Лишь около 1140 года его карьера резко оборвалась, когда он попытался сжечь распятие в Сен-Жиль но возмущённое местное население бросило в огонь его самого. Однако в лице Генриха он нашел достойного ученика. Генрих уже познал слабость своих противников в 1135 году, когда он был арестован архиепископом Арля и доставлен на Собор в Пизу. Там он предстал перед Святым Бернардом, который убедил его официально отказаться от своих заблуждений и предложил принять его в монастырь в Клерво. Генрих согласился на отречение, но отказался от места в Клерво. Вскоре после этого он вернулся к своей подстрекательской проповеди в Тулузене с успехом, который вызвал растущую тревогу местного духовенства. Евгению III было предложено разобраться в ситуации почти сразу после его избрания на папский престол в феврале 1145 года. Написав из Витербо, куда он бежал от римской толпы, Папа поручил Альберику, кардиналу-епископу Остии, восстановить порядок в неспокойной провинции.

Альберик не был оптимальным выбором для такой миссии. Он был французом, родился в Бовези и получил формальное образование в благочестии аббатства Клюни. Десять лет служения папству сделали его способным дипломатом, но не миссионером, о чем он, возможно, знал, поскольку именно он решил пригласить Бернарда Клервоского и Жоффруа, епископа Шартрского, сопровождать его в Тулузу. За год до произнесения проповеди, положившей начало Второму крестовому походу, Святой Бернард находился на вершине своих сил. Созданный им орден цистерцианцев стал главенствующим духовным влиянием в Западной Европе. Силе его личности удалось почти без посторонней помощи положить конец расколу антипапы Анаклета. Более того, Бернард противостоял самому Генриху в Пизе и проповедовал против дуалистов в долине Рейна. Для таких столкновений у него была хорошая подготовка. Вкус к богословским диспутам, полное отсутствие сомнений в себе и впечатляющие ораторские способности делали его лучшим защитником ортодоксии в провинции, духовенство которой уже начало терять уверенность в силе своего дела.