Чтение онлайн

Пытаясь отречься от своей человеческой натуры и стать чистым духом, некоторые совершенные приняли медитативные практики, схожие с буддистскими. Через много лет после того, как она из любопытства посетила одного из таких людей, женщина из Пюилорана рассказала инквизиторам о "необыкновенном зрелище" совершенного, сидящего в кресле "неподвижно, как ствол дерева, не обращая внимания на окружающее". Доведенный до логического завершения взгляд совершенного на жизнь предполагал самоубийство как на желанное освобождение души, заключенной в тюрьму в бренном теле. Однако это было менее распространено, чем утверждали ужасающиеся антагонисты. Но совершенные действительно морили себя голодом и в редких случаях налагали пост до смерти на больных, которым они давали consolamentum. Иногда применялись и более жестокие методы. Некая Гилельма, совешенная из Тулузы, ослабляла себя пускала кровь находясь в горячей ванне и, наконец, выпила яд и съела толченое стекло. Несколько человек перерезали себе вены. Все рассказы об этих мрачных самоубийствах сходятся в том, что верующие, присутствовавшие при этом, относились к умирающей совершенной с благоговением и восхищением.

Грех, смерть, искупление, спасение. По всем этим вопросам глубокие разногласия отделяли катаров от католиков, и из них возникли радикально различные кодексы социального и морального поведения. Угроза проклятия становилась центральной темой морального учения католической церкви. Но катары отрицали существование Ада и Чистилища. Власть Сатаны, утверждали они, ограничивается материальным миром; даже самая грешная душа находится вне его власти и неизбежно должна быть спасена после соответствующего периода очищения. Проблема очищения без Чистилища была той, к которой обращались не все катары. Те, кто обращался, пришли к выводу, не похожему на метемпсихоз греческих и индуистских философов. Душа переходила из одного тела в другое, пока не очистится от греха. "Она покидает тело умирающего человека, чтобы найти спасение в теле осла", — утверждал один из совершенных. Другой считал, что святой Павел прошел через тридцать три реинкарнации, прежде чем был допущен в Рай.

Не одна доктрина катаров имела антисоциальные последствия, на которые ортодоксы не замедлили указать. Некоторые из тех, кого допрашивала инквизиция, были анархистами, которых можно встретить на задворках любой неортодоксальной секты. Те, кто критиковал все уголовное правосудие и считал, что правители прокляты, имели мало сторонников даже среди своих единоверцев. Однако возражения против смертной казни были более распространены, а осуждение клятв было всеобщим, что было опасным предрассудком в обществе, которое не знало никаких других гарантий выполнения обязательств. В руководствах для инквизиторов, которые различались по многим вопросам, все сходились на том, что катара можно определить по его отказу принести клятву. Сексуальное поведение катаров вызывает больше споров. Обвинения в сексуальной развращенности слишком часто выдвигаются против меньшинств, чтобы их можно было принять без сомнений. Тем не менее, существует множество доказательств того, что катары не одобряли брак, и это мнение логически вытекает из их презрения к материальному миру. Человеческая плоть — зло, а ее порождение — невыразимо порочно. "Плотский брак всегда был для них смертным грехом, — писал Ренье Саккони, сам еретик-отступник, — законный брак так же сурово наказывается Богом, как прелюбодеяние или кровосмешение". Действительно, брак был хуже этих грехов, так как через него сексуальные отношения получали официальную санкцию. Не только показная доброта заставила инквизиторов принять брак как доказательство примирения совершенного с католической Церковью. Неестественные половые акты простить было труднее, и Алан Лилльский был не единственным католиком, обвинявшим катаров в том, что они предпочитают содомию естественным половым актам. Как и утверждение о том, что в общинах совершенных проводились оргии, эти предположения, вероятно, можно отбросить как фантазии инквизиторского ума. Однако как пропаганда они были эффективны. Очевидная святость совершенных была неоспорима. Почти каждое их миссионерское предприятие увенчивалось успехом, и было далеко не очевидно, что Бог не с ними.

Вальденсы представляли меньшую угрозу, хотя к концу XII века они создали значительные общины в Лангедоке. Они отрицали, что для спасения человека необходимы священники, и довели эту точку зрения до логического завершения, призывая мирян читать Библию на просторечии, проповедовать и совершать те таинства, которые они признавали. Они также разделяли неприятие катарами клятв и смертной казни. Но по большинству вопросов католики и вальденсы оказались в одном лагере. Один из первых аргументированных трактатов против катаризма был написан испанским вальденсом Дюраном из Уэски, который позже был обращен в католичество в присутствии Святого Доминика. Но и сам Доминик, кое что перенял у вальденсов. Сандалии первых доминиканцев и их упор на публичной проповеди были сознательно заимствованы у них. Среди вальденских мучеников было мало жертв крестовых походов и даже инквизиции, что является отражением чувства меры, которое не покидало Церковь даже в моменты разгула ее мстительности.

В письме Людовику VII в 1173 году архиепископ Нарбона указал, что духовенство его осажденной епархии уже думает о насильственных репрессиях. "Корабль Святого Петра слишком потрепан, чтобы плыть дальше; нет ли у Вас сил взять в руки пояс веры и меч правосудия для защиты Господа и нашей Церкви?" Если обращение архиепископа было адресовано королю Франции, а не графу Тулузскому, то это потому, что он знал, как сильно ослабла власть графа в результате непрерывных войн. Во время Собора катаров в Сен-Феликс Раймунд V находился в состоянии войны с королем Арагона и большинством его крупных вассалов. Сам Раймунд был хорошо осведомлен об успехах, которые еретики делали в его владениях, и о причинах этого. В письме, адресованном главе ордена цистерцианцев, он указал на запустение церквей и прекращение богослужений. "Немногие еще верят в Сотворение или Воскресение; таинства презираются, и религия двух принципов повсеместно утвердилась". Признавая собственное бессилие, граф мог надеяться только на вторжение французского короля в его княжество. "Я открою ему свои города и отдам свои замки. Я покажу ему, где можно найти еретиков, и поддержу его в кровопролитии, если врагов Христа удастся таким образом сбить с толку".

Призыв Раймунда к крестовому походу был воспринят с энтузиазмом, пока не стали очевидны трудности этого предприятия. В сентябре 1177 года Людовик VII заключил мир с Генрихом II Английским, и Анри де Марси, аббат Клерво, призвал обоих монархов направить свои мечи против еретиков Юга. Но физическое и финансовое истощение, которое послужило причиной заключения мира, сильно препятствовало крестовому походу. Ни одно драматическое событие не привело к появлению католических армий, как это должно было произойти тридцать лет спустя. Уже через год аббат задумался о проповеднической миссии по примеру путешествия святого Бернарда по провинции в 1145 году. Папа одобрил эту идею и назначил главой миссии своего легата во Франции Пьетро ди Павия, кардинала церкви Святого Иоанна Златоуста. Ему должны были помогать сам Анри де Марси и два англичанина, Реджинальд Фитц Джосселин, епископ Бата, и Жан Белльмен, епископ Пуатье, последний в свое время был выдающимся слугой Генриха II.

Эти четверо прибыли в Тулузу в декабре 1178 года. Приветствие графа не было поддержано его подданными. Еретическая община, которая возмутилась прибытием Святого Бернарда в 1145 году, собралась у ворот города, чтобы осмеять его преемника. Миссионеры все еще прибывали в уверенности в эффективности публичных дебатов, и как показали последующие события, были чрезмерно оптимистичны. После тщетных попыток поговорить с толпой у своих покоев Анри де Марси попросил городские власти предоставить ему список известных еретиков. Составление списка затянулось на несколько дней, и миссионеры попытались выбрать из него подходящего защитника дела катаров. Выбор пал на Пьера Морана, известного местного деятеля с солидным состоянием, чья репутация тщеславного человека позволяла предположить, что он может принять приглашение на дебаты. Но результат оказался разочарованием для тех, кто надеялся стать свидетелем драматического конфликта принципов. Моран был напуганным стариком. Столкнувшись с большой и явно враждебной толпой, он потерял самообладание, отказался от всех своих еретических взглядов и на следующее утро примирился с Церковью в базилике Сен-Сернин (Святого Сатурнина). Его отступничество привело к тому, что несколько его собратьев-катаров обратились с просьбой о примирении, но главным образом оно повлияло на моральный дух католических проповедников. Им было предложено попробовать свои силы в борьбе с другими катарскими ораторами. С этой целью двум видным еретикам из отдаленного города Лавор выдали охранные грамоты на проезд в Тулузу и обратно. Но второе противостояние было еще менее удовлетворительным, чем первое. Еретики не говорили на латыни, а католическая делегация лишь с трудом понимала язык ок. К удивлению тех представителей католиков, которые понимали его, их оппоненты зачитали с пергамента совершенно ортодоксальную декларацию веры и когда их спросили, они даже согласились, что брак и крещение младенцев законны и что архиепископы могут быть спасены. Несколько обескураженный всем этим, папский легат перенес заседание из собора в соседнюю церковь Святого Иакова, где собралась толпа заинтересованных мирян. Их представители вышли вперед, чтобы поклясться, что они слышали, как эти два еретика проповедовали, что есть два Бога, добрый и злой, что таинства не имеют ценности, и что те, кто живет вместе как муж и жена, не могут быть спасены. Еретики отрицали это, и когда их попросили подтвердить свои заявления о вере под присягой, они отвергли все про них сказанное. Папский легат отлучил их от церкви, а Раймунд объявил их вне закона. Но если бы католики и доказали, что их противники — еретики, ни одна из сторон не получила бы никаких преимуществ. Охранные грамоты были соблюдены, и оба преступника скрылись под защитой графа Безье. Вскоре после нового года католическая делегация разошлась: Анри де Марси вернулся в Бургундию, а папский легат отправился в Рим.

Должно быть, по прибытии легат представил, мрачный доклад Александру III, и вопрос о Лангедоке был должным образом поднят на 3-м Латеранском соборе, который открылся два месяца спустя, 5 марта 1179 года. Собор не смог сделать больше, чем произнести еще одно отлучение от Церкви против еретиков и их союзников. Папа, однако, счел нужным предпринять еще одну миссию. Анри де Марси, который к тому времени уже прибыл в Рим, был назначен кардиналом-епископом Альбано и отправлен во Францию с общими полномочиями действовать от имени Папы. Неясно, были ли действия, предпринятые Анри, тем, что имел в виду Александр. Несомненно то, что Анри получил достаточно опыта борьбы с южными катарами, чтобы понять, что безоружные миссионеры мало что могут сделать. В июле 1181 года, разобравшись с другими делами, он собрал небольшую армию и двинулся на город Лавор, где жили два представителя еретиков, охранные грамоты которым он выдал двумя годами ранее. Городок располагавшийся на холме между Тулузой и Альби, принадлежал Рожеру II Транкавелю, и в 1181 году был самым сильным катарским городом Тулузена, "средоточием сатаны и столицей ереси", как описали его южные епископы много лет спустя, когда он пал перед крестоносцами. Здесь находилась резиденция катарского епископа Тулузы и несколько домов совершенных. Шателен открыто симпатизировал ереси, а его жена, совершенная и знатная дама, позже приняла жестокую смерть от рук крестоносцев. Застигнутые врасплох, горожане не успели подготовиться к обороне. Жена Рожера II, которая находилась в городе в момент прибытия легата, приказала открыть перед ним ворота. Двух еретиков быстро нашли и привели к легату, который долго их изводил допросом и побудил отказаться от длинного списка дуалистических ошибок. Вероятно, в этой встрече было нечто большее, чем сообщают нам источники, так как еретики, похоже, были совершенно искренни, отказавшись за один день от убеждений всей своей жизни. Несколько лет спустя оба находились в Тулузе, один из них среди каноников Сен-Сернин, а другой помогал епископу в качестве каноника собора.

Анри де Марси не мог надеяться достичь большего с теми небольшими силами, которые были в его распоряжении. Каким бы впечатляющим ни было его выступление в Лавор, оно осталось единственным значительным действием против еретиков за почти десятилетнюю легацию. Восемь лет жизни, которые ему оставались, прошли в заботах о великих делах Церкви при французском дворе и в проповеди Третьего крестового похода. Если бы силы катаров были сосредоточены в крупных городских центрах, как это было на севере, союз между графом Тулузы и местным епископом, вероятно, остановил бы их продвижение на ранней стадии. Но хотя катарские епископы получили свои титулы от крупных городов, они в них не жили. Тулуза, Альби и Нарбон к этому времени были относительно незначительными центрами ереси. Более важным был Безье, но единственным крупным городом, который еретикам удалось взять под контроль, был Каркассон. Катаризм пустил свои глубочайшие корни в маленьких провинциальных городках, подчиненных виконтам Безье из рода Транкавель. В южной половине епархии Альби дуалисты были достаточно многочисленны, чтобы крестоносцы применили название альбигойцы без разбора ко всем еретикам Юга. В Ломбере и Лотреке они, вероятно, пользовались симпатией, если не формальной поддержкой большинства населения. То же самое можно сказать о Верфее в епархии Тулузы, где Святой Бернард был унижен в 1145 году, и о Лаворе, где его преемник одержал столь значительный триумф в 1181 году. Далее на юг, Лорак, Фанжо и Монреаль были типичными из бесчисленных городов, обнесенных стенами, где благосклонность сеньора обеспечивала безопасное убежище для катаров и их лидеров. Статистические данные, которые можно найти (а их не так много), свидетельствуют о том, что, возможно, от четверти до трети населения западного Лангедока симпатизировали катарам. В отдаленных регионах, Гаскони, Керси, Руэрге и долине Роны, эта доля была, конечно, меньше. Церковь довольно медленно осознавала серьезность ситуации. Но в конце концов необычный опыт союза между народной религией и аристократией убедил ее в том, что только крестовый поход может решить дело. Во Франции ничего подобного не происходило, пока религиозные войны XVI века не отдали эти же регионы в руки воинствующего и пуританского вероучения.

Хронист Пьер Сернейский, который прибыл на Юг вместе с крестоносцами, обнаружил, что сторонниками катаров были "почти все баронские семьи провинции, оказывавшие им гостеприимство, дружбу и защиту против Бога и Его Церкви". Этот вывод в значительной степени подтверждается записями инквизиции, которые, хотя и охватывают период только после 1230-х годов, содержат показания о событиях, произошедших еще в 1180-х годах. Накануне крестового похода более трети всех известных совершенных были благородного происхождения. В Сен-Поль-Кап-де-Жу, как и во многих других подобных городах, общины совершенных были заполнены женщинами из главенствующей семьи сеньоров; на кладбищах катаров находились безымянные могилы их мужей и сыновей, получивших consolamentum на смертном одре. Традиции, гордость, а зачастую и невысказанная обида на католическое духовенство — все это вместе взятое создавало связи между общинами катаров и местными семьями, многие из которых сохранялись на протяжении нескольких поколений. Сеньор де Лорак, который был повешен за сопротивление крестоносцам, возможно, был не более чем сочувствующим, но он причислял свою мать, трех сестер и двух племянников к посвященным секты.

Описать сохранение ереси в таких семьях как плод зависти и антиклерикализма — это лишь половина правды. Те дворяне, которые поддерживали катаров при жизни, но умерли с отпущением грехов Церковью, вполне могли руководствоваться подобными соображениями. Но менее знатные дворяне мало что выигрывали от принятия ереси. И если их ненависть к католическому духовенству была тем не менее сильной, то для объяснения того, почему высший класс южного общества вел себя столь радикально иначе, чем их столь же антиклерикальные собратья на севере, требуется нечто большее. У этих людей было обостренное сознание вины, свойственное дворянству XII века, но мало средств для ее успокоения. Они нуждались в религии, которая ставила бы во главу угла личное благочестие и индивидуальность. Все более институциональная Церковь не могла удовлетворить их обычными формулами, которые давно потеряли ту остроту, которая когда-то их вдохновляла. Знатные дворяне находили удовлетворение в создании новых орденов — цистерцианцев в Грансельве и Фонфруаде, ордена Святого Духа (также известного как Госпитальеры Святого Духа) в Монпелье. Такие пожалования были частью непрерывного обмена землей и правами на землю, который связывал церковников провинции со светскими господами. Но что могло впечатлить владельца ста акров земли и четверти полуразрушенного замка? Аббат Грансельва не предложил бы ему большего утешения, чем цена за его землю, цена, которая отражала ситуацию на рынке недвижимости в регионе, где смерть и раздрай сделали сеньориальные владения нерентабельными. Монастыри зачахли, а их владения были разделены силой или отобраны вовсе. В других местах, в Нормандии и Бургундии, сильные духовные течения сделали рыцарство почетным орденом Церкви и примирили ее с потерями. Но после Второго крестового похода эти течения обошли стороной Лангедок. На мелком сеньоре-землевладельце лежала вина за не искупленные грехи, так как приходской священник, своим служением наводил скуку даже на неграмотных членов своей паствы, и поместье, уменьшившееся за счет благочестивых завещаний его деда. Катары предлагали такому человеку альтернативу, и он ее принимал.