Александрия
Шрифт:
На веранде было полно народу, но здесь, внизу, нас никто не видел. Я не стал уходить далеко. Я встал у входа и позвал.
Тимосфен, должно быть, ждал меня. Значит, он намеренно заманил меня под землю. Я предполагал, что мне придётся гнаться за ним в ужасные глубины.
Было темно, но на мой крик он остановился и довольно тихо обернулся. В его поведении была какая-то странная, нервирующая вежливость.
«Это тайный путь к нашему оракулу, Фалько». Он замер, говоря. «Возможно, он подскажет мне, кому достанется этот пост».
«Тебе следует кое-что знать», — мой голос звучал холодно.
Когда-то он нам нравился, но теперь я знаю, что это не так. «В ту ночь, когда крокодила выпустили на свободу, чтобы убить кого-то, свидетель видел неподалёку мужчину».
«Женщина Роксана. Она назвала его Никанором».
«Она передумала и отрицала, что это был он. Думаю, её можно убедить признаться. Так кого же она тогда назовёт, Тимосфена?»
Я ожидал, что он что-нибудь предпримет. Тимосфен лишь пожал плечами и двинулся ко мне. Я всё ещё был у выхода. Там было место, где он мог пройти.
Я был рад, что он ушёл без проблем. Я пропустил его и быстро повернулся, чтобы последовать за ним. В этом огромном городе искусственных эффектов предполагалось, что те, кто выйдет из-под земли в яркий верхний мир, будут ослеплены.
Как только я оказался лицом к выходу, меня ослепил солнечный свет. Тимосфен рассчитал это идеально.
Он так сильно меня ударил, что я запыхался. Он толкнул меня так быстро, что я упал. Я даже выругаться не успел. С той же педантичной логикой, которая заставила его попытаться убить смотрителя зоопарка его же собственным зверем, он попытался убить меня моим ножом. Должно быть, он заметил его раньше, прямо у моей икры; он мгновенно бросился на него. Я сам едва успел потянуться за ним. Мы немного подрались врукопашную, борясь на ступеньках. Нож выхватил кто-то из нас. Он выскользнул у меня из пальцев, проскользнул мимо его руки.
Кто-то издал хрип. Я услышал три удара, каждый из которых был сильным.
Ни один из них не ударил меня.
Тимосфен упал с меня. Всё стихло.
Я был жив. Если тебя ударили ножом, ты не всегда сразу это понимаешь. Я осторожно двигался, проверяя. Я сел, постепенно прислоняясь к стене позади меня, не зная, чего ожидать. Здесь, у выхода, было достаточно света, чтобы увидеть, что Тимосфен мёртв. Меня спасли.
Я знал его. Мой спаситель, сидящий на корточках рядом с телом с довольным выражением лица, был человеком средних лет, тощим, в длинной грязной тунике. Он выглядел немытым и потрепанным, весь изможденный и с щетиной. Как всегда, он казался одновременно зловещим и отчаявшимся. Ухмыляясь, он вытер кровь с моего ножа о тунику, а затем протянул его мне рукояткой вперед.
«Катутис!» Я пристально посмотрел на него, а затем взял нож. Я не знал египетского, поэтому обратился к нему по-гречески. «Ты спас мне жизнь. Спасибо».
«И на Фаросе тоже!» — сказал он мне взволнованно. «Я видел, как ты уходил. Я побежал во дворец. Послал солдат тебе на помощь!» Ну вот и всё, теперь понятно, как они так быстро прибыли. Вот вам и военная сигнализация. Удивительно.
«Хорошо, Катутис, я сдаюсь. Не мешай, наконец-то у тебя есть шанс: просто скажи мне, чего ты хочешь».
«Работа!» — взмолился он. Он сказал это по-латыни. Его акцент был ужасен, но и мой был таким же для любого, кто не с Авентина. По крайней мере, он говорил чётко, без бормотания и ругательств. «Мне нужна работа, легат».
«Я живу в Риме. Я возвращаюсь в Рим».
«Рим!» — воскликнул Катутис. Глаза его горели нетерпением.
«Великий город. Рим — да!»
Почему это происходит со мной? Я этого не ожидал, но всё же осознал, что это предвещает беду. «Что поделаешь?» — уныло спросил я.
«В совершенстве владею греческим языком секретаря, мой легат. Читаю, пишу. Каждая буква чётко написана, все строки ровные…» Он знал, что я в нём не нуждаюсь, но его потребность во мне меня сломит. Пока я сидел беспомощный, он быстро шагнул вперёд и радостно пропел: «Хорошие копии, Фалко, я могу переписать для тебя много свитков!»
LX
Рим.
Месяц спустя мы вернулись домой. Я вдоволь напитался старосветской восточной роскошью. Здесь, на современном, процветающем Западе, солнце светило ясно, небо было голубым, от Форума приятно пахло – усталостью, мошенничеством, слухами, коррупцией и развратом. В этом не было ничего экзотического; это была наша собственная домашняя грязь. Теперь я был счастлив.
Прошёл ещё месяц, прежде чем мы получили письмо от дяди Фульвия. На самом деле, его написал Кассий. У них с Еленой завязалась дружба, одна из тех, в которых новости передаются с очаровательной лёгкостью. Фульвий и Кассий всё ещё были в Александрии, хотя, как говорили, мой отец уже направлялся к нам.
«Ох, как мы можем ждать? — Прочитай остальное, Елена, если это меня не расстроит».
Мы с Хеленой отдыхали под нашей собственной перголой, увитой розами, в нашем саду на крыше. Она была готова к плодоношению, поэтому я проводил много времени рядом, готовясь к домашнему кризису.
Моя осторожная поддержка, похоже, забавляла ее; это также помогало отразить мою истерику.
«Я могла бы позвонить твоему секретарю, чтобы он тебе это прочитал», — безжалостно поддразнивала меня Елена Юстина.
Мы его привели в порядок, но для того, чтобы Катутис сравнялся с учтивыми посредниками, которых нанимали другие мужчины, потребуется гораздо больше, чем просто горячая вода и новая туника. Я проворчал, что Елена красивее и у неё лучше голос; кроме того, утверждал я, Катутис занят согласованием моих мемуаров. «Я заставил его расплющивать папирус, что вы и делаете — любой торговец канцелярскими принадлежностями вам скажет».
– сидя на нем...'
«Тише, Марк! Это важно — Кассий прислал нам список назначений в Мусейоне!»
Я ковырял в зубах веточкой, которая обычно заменяла большинство вещей, но всё же сел. Потом Хелена прочитала:
новость для меня: «Вот первое объявление. Библиотекарем Великой библиотеки станет Филадельфий».
Я бросила веточку. Сложила руки и включила режим полной оценки. «Ясный, уравновешенный, хорошо ладит с преподавателями, популярен среди студентов — на первый взгляд, вполне достойный кандидат. Поскольку все читатели библиотеки — мужчины, его уверенность в своей привлекательности и тяга к женщинам не будут иметь значения».
К сожалению,
академически
он
только
заботится
о
экспериментальная наука. Его понимание обширной коллекции письменной литературы, в основном философской, может быть недостаточным... Он был единственным человеком, который открыто заявил мне, что не хочет этой работы».
«Естественный выбор», — цинично сказала Елена.
«Это темная сторона государственных назначений».
«Те, кто его выбрал, могут подумать, что любой, кто слишком хочет получить этот пост, обязательно всё испортит. Это может быть хитрым способом обойти эту проблему».