Чтение онлайн

Ненависть — бурлила в груди, рвалась наружу. А потом так же резко утихла. Остыла. Превратилась в холодный, прозрачный расчёт. Алёна посмотрела в окно. За стеклом — темнота, только фонари во дворе размывают снег жёлтыми пятнами.

— Ну что же, — выдохнула, собираясь с силами. — Пора.

В пакете, который собрала Варя, лежало всё необходимое и даже больше. Села перед стеной, разложила ингредиенты по обе стороны от себя. Расстелила чёрную ткань, положила в центр небольшой камень — маленький алтарь. Взяла гвоздь — старый, покрытый ржавчиной.

Гвоздь заскрежетал по камню, выцарапывая круг. Она вела линию медленно, сосредоточенно, чувствуя, как металл врезается в гладкую поверхность. Потом разделила круг волнистой линией — пополам. Замерла, прикусила нижнюю губу.

Гвоздь снова заскрежетал, закручивая линию в причудливый узор. В каждой завитушке пряталась руна — глаз, разум, разлом, ещё и ещё. Алёна не считала, не планировала — руны сами ложились под рукой, послушные, живые.

Отодвинулась, осмотрела работу.

— До Марины, конечно, далеко, — усмехнулась она, — но уже лучше.

Снова склонилась над камнем, разглядывая узор. Теперь, когда руны стали для неё живыми, управляемыми, она видела то, чего не замечала раньше. По контурам текла сила — тонкая, пульсирующая, как кровь по венам. Линия не разделялась стрелками, как она делала прежде. Из линии, как из русла реки, выходила ещё одна. И ещё. Толщиной можно регулировать — сколько силы отойдёт той или иной руне.

Алёна покачала головой. Какими же топорными, рублеными были её прежние руны. Как детский рисунок рядом с картиной.

Из-за стены донёсся громкий смех — женский, пьяный, довольный.

Лицо стало серьёзным. Взгляд сосредоточенным. Пальцы сжали гвоздь так, что побелели.

Взяла щепотку пепла, посыпала на руны. Серый порошок лёг ровным слоем, заполнил бороздки. Выпрямилась, сложила руки на коленях и заговорила — тихо, ровно, без эмоций:

— Пепел с огня — морок с меня, на Вячеслава ляжет тень, правды не видать, пути не знать.

Сверху легла веточка полыни — горько запахло травой, сухой, осенней.

— Полынь горька — глаза слепы, взгляд косой, обман живой.

Смяла в пальцах ягоды можжевельника, которые считаются проводником, растёрла в кашицу, бросила на камень. Синий сок впитался в пепел, оставляя тёмные разводы.

— Ягода в ряд — мысли в разлад, тропа кривая, память плохая.

Чиркнула зажигалкой — перо вспыхнуло, затлело. Обвела дымом вокруг камня, положила обгоревший остов сверху. Дым поднимался вверх, густой, плотный, и замер напротив её лица — неподвижным серым облаком, ожидая приказа.

— Пёрышко легло — морок пошёл, ветром несётся, в разум вплетается.

Алёна вытянула руку, коснулась пальцем пола. Провела окружность — и линия ожила. Тонкая, гибкая, она обвила камень, потом, послушная воле хозяйки, змеёй поползла к стене. У самого основания разделилась на три, и каждая приобрела форму: глаз, разум, разлом.

— Морок встань, морок ляг, вокруг Вячеслава туман — враг, не друг. Что хочу — то видится, что скажу — то слышится.

Прикрыла глаза и дунула на дым, застывший в воздухе. Облако послушно колыхнулось и медленно, нехотя, поползло к стене. Коснулось рун — те вспыхнули на секунду бирюзовым. Дым впитался в стену, проник и исчез.

Замерла, считая про себя.

Секунда.

Две.

Из-за стены донёсся крик.

Мужской. Испуганный. Удивлённый.

Ещё через пару секунд крик повторился — громче, отчаяннее. Ему вторил женский — визгливый, непонимающий. Слова не разобрать, только обрывки фраз, визжащие окончания.

Потом тишина. Только редкие выкрики — мужской голос прорывался сквозь неё снова и снова.

Хлопнула дверь.

Шаги в коридоре — быстрые, нервные, кто-то убегал.

Пиликнул лифт.

Алёна посидела ещё минуту, прислушиваясь. Тишина. Только басы из колонок долбят через стену — музыка так и не выключилась.

— Продолжим, — прошептала одними губами. — Ты и так слишком долго радовался.

Взяла маленький пузырёк с заговорённой росой, откупорила, три капли на ладонь — холодные, прозрачные. Умыла лицо, чтобы смыть с себя свой же морок.

Встала, поправила футболку, открыла дверь и вышла в коридор.

Подошла к соседской двери. Постучала. Тишина. Ещё раз. Громче. Шаги за дверью — тяжёлые, нетвёрдые. Замерли. Дверь приоткрылась.

Красное, мокрое лицо Вячеслава выглянуло в щель. Волосы прилипли ко лбу, с подбородка капала вода. Он всмотрелся в неё мутными глазами, выдохнул — шумно, с облегчением — и распахнул дверь.

— Ты? — вытер лицо рукавом белого халата. — Фух… А я думал, опять белочку словил! — попытался засмеяться, но вышло нервно. — Хотя не пил почти! Кукуха улетела, короче.

— А что случилось? — заглянула ему за спину, в прихожую. — Я крик услышала, решила проверить.

— Да забей. — Вячеслав махнул рукой, покачнувшись. — Померещилось, что у новой лицо стервы этой. — Сплюнул на пол, прямо себе под ноги. — Даже мёртвая достаёт. Шалава.

Алёна промолчала. Смотрела ему в глаза — спокойно, не мигая.

— Выпить хочешь? — вдруг спросил он, криво улыбнувшись.

— Если только кофе.

— Заходи. — Отступил вглубь прихожей, и она перешагнула порог.

В коридоре на полу валялась одежда — женская, дешёвая, сброшенная второпях. Кофта, джинсы, носок. На тумбочке — ключи, потертый кошелёк и наручные часы на металлическом браслете.

— Да уж, — обвела взглядом бардак, — незаметно, что у тебя всё нормально.

— Да не обращай внимания. — Вячеслав усмехнулся, поправил халат. — Бывает. Я ж мужик. Бабы постоянной дома нет. — Подмигнул, пьяно и сально. — Постоянной.

Алёна прошла за ним на кухню.

На столе, прямо на липкой клеёнке, лежал виноград — мокрый, немытый, россыпью. Рядом — бутылка красного вина, два бокала, один с тёмным налётом у донышка. Вячеслав налил себе полный, опрокинул залпом. Налил ещё. Отвернулся к плите, щёлкнул чайником, плюхнулся на табурет напротив.

— Умоюсь, — сказала, проводя ладонью по шее. — Душно что-то.