Чтение онлайн

— Можешь даже искупаться. — ухмыльнулся, облизнул губы. Глаза его скользнули по её фигуре, задержались слишком долго.

Алёна прошла к раковине, открыла кран. Холодная вода побежала по пальцам, собираясь в лужицу на дне. Смывала с лица остатки росы, думая, какой же он непробивной. Как вообще можно так жить? И правда ли Олеся была единственной? Скольких ещё он отправил на тот свет своими руками?

Обернулась.

Вячеслав пил. Приложился к бокалу, зажмурился. Она выключила воду, вытерла руки о джинсы и подошла к столу. Остановилась напротив, глядя сверху вниз.

— Скольких ты убил?

Вячеслав поперхнулся. Вино брызнуло из носа и рта одновременно, потекло по подбородку, заливая белый халат багровыми пятнами. Он поднял на неё глаза — и вскрикнул. Коротко, испуганно, будто увидел смерть.

Схватил кружку, стоящую на столе, и кинул в морок. Алёна уклонилась — посуда разлетелась осколками о стену.

Вячеслав отшатнулся, падая вместе со стулом назад. Грохот — стул опрокинулся, он ударился затылком о стену, заскользил вниз, вжимаясь в угол между стеной и холодильником.

— Ты… ты! — выставил перед собой руки, трясущиеся, грязные. — Убирайся!

— Скольких ты убил? — шагнула вперёд, смотря сверху вниз.

Вячеслав попятился, но некуда — упёрся в холодный металл холодильника:

— Это ты во всём виновата! — заорал он, брызгая слюной. Глаза его бегали, наливались кровью.

— Что ты меня убил? — Голос был ровным, ледяным.

— А нехер было с другими мужиками шарахаться!

— Тебе можно. — Шагнула ещё ближе. — А мне нет?

— Тварь! — пнул ногой стул, тот отлетел в сторону. — Уйди! Ты сдохла! Сдохла!

Оскалился, как пёс, зажатый в углу. Пытался отползти, но ноги скользили по линолеуму, не находя опоры.

— Так скольких ещё? — нависла над ним.

— Тебя не касается!

— Значит, были…

— Да я вас, шалав, всех поубиваю! — заорал, брызжа слюной, и в голосе его не было раскаяния — только злоба, дикая, животная.

— А зачем тогда женился на мне?

— Я… я думал, что сдержусь…

Резко шагнула к нему — он дёрнулся, ударившись затылком о стену, зажмурился, вжал голову в плечи. Посмотрела сверху. Пристально. Стараясь найти хоть каплю раскаяния. Он не рыдал. Не извинялся. Он боялся — и злился. Только это.

Алёна развернулась и вышла из кухни.

В прихожей остановилась, взяла с тумбочки часы. Достала из кармана ржавый гвоздь, быстро, уверенно начертила на металлической крышке: глаз, разум, разлом. Три руны — не очень ровные, но чёткие.

Вышла из квартиры, сбегала к себе, отколола от камня этим же гвоздём маленький кусочек. Вернулась. В кошелёк Вячеслава, что валялся там же, положила чёрный осколок.

Подумала секунду и провела пальцем по воздуху над вещами, нашёптывая:

— Нитью красной вяжу, судьбу плету, к Вячеславу вещь привязываю, навек закрепляю. Не порвать, не снять, не отобрать. Только ему держать, только ему служить.

Алёна вышла от соседа, прикрыла за собой дверь. Вернулась в квартиру. Закрылась на все замки, прислонилась спиной к двери, закрыла глаза. Сделала шаг. Ещё один. Добрела до дивана и рухнула на него, не снимая даже куртки.

Тело била дрожь. Мелкая, противная, от плеч до коленей. Обхватила себя руками, пытаясь унять эту колкую вибрацию, но пальцы только сильнее впивались в плечи.

Правильно ли она сделала?

Мысль пришла острая, режущая. Кто она такая, чтобы лезть в чужую жизнь? Кто дал ей право судить? Решать, кому жить, а кому сходить с ума от морока?

Но тут же внутри вскинулось другое — злое, оправдывающееся. Я же не убиваю. Не бью, не режу. Просто… так будет справедливо. Сжалась в комок, уткнулась лбом в колени.

Я чувствовала их. Его жертв. Они кричали. Они хотели, чтобы он ответил. Это не я спрашивала — это они. Все разом. Олеся, и те, другие, чьи имена она не знала. Значит, это правда. Он сознался.

В окно громко ударили льдинки. Шторы колыхнулись. Сквозняк громко пронёсся по квартире — откуда-то из глубины комнат, хотя все окна были закрыты. Холодный воздух коснулся босых ног, подхватил с пола пепел от ритуала и разметал по паркету серой пылью.

Алёна подняла голову, в поисках источника. Посмотрела на окна — закрыты.

Вместе с пеплом перед глазами промелькнули картинки — быстрые, рваные, как старая киноплёнка. Сумасшедший колдун-недоучка в капюшоне. Белый столб, к которому её привязали. Костлявые тени, тянущие руки. Собственный крик, застывший в горле.

Новое дуновение взъерошило волосы, коснулось щеки, шепнуло сразу где-то в голове — голосом, которого она не слышала, но узнала сразу:

«Судьба — это гладь на воде. И даже сорвавшийся с ветки лист способен её изменить. Твоя судьба окружена осенним лесом. Ты должна стать сильнее, дитя. Спи».

Спокойствие накатило волной. Тёплой, тягучей, обволакивающей. Текло по венам вместо крови, заполняло лёгкие вместо воздуха. Шелест листьев — сухих, осенних, живых — зашумел в ушах, заглушая мысли.

Глаза закрылись сами.

Снов не было. Только тишина. Только спокойствие — густое, как мёд. Словно её укрыли в самом защищённом месте на всём свете. Укутали, спрятали, стёрли из реальности.

Она не чувствовала ничего. Абсолютно. И это начинало пугать. Ведь ничего не чувствовать — значит, умереть?

Алёна распахнула глаза.

В комнате было светло — утро уже пробивалось сквозь щель между шторами. Телефон на полу надрывался вибрацией. И домофон. Оба сразу.

Скатилась с дивана, схватила трубку:

— Ваня? Это ты в домофон?

— Алёна?! — Голос Ивана пробивался сквозь помехи, встревоженный, резкий. — Всё в порядке?!

— Да-да. Бегу. Открываю.

Ткнула кнопку, бросила трубку на рычаг. Взяла телефон. Двадцать шесть пропущенных.

— Ничего себе… — прошептала, глядя на экран.

Заранее открыла входную дверь и вернулась в комнату. Как так, что она не слышала? Двадцать шесть звонков!

Взгляд упал на угол, где вчера стоял импровизированный алтарь. Чёрный камень, ржавый гвоздь, россыпь пепла. Вспомнился поход к Вячеславу. Его перекошенное лицо. Страх в глазах.

Алёна прислушалась к себе.

Никаких эмоций. Совершенно. Ноль. Пустота.

Жалко Олесю. Жалко тех, других, чьи имена остались за гранью. Но его — ни капли. Ни злости, ни ненависти, ни даже удовлетворения. Просто… ничего.