Чтение онлайн

В 1908 году в работе «Закон насилия и закон любви» Толстой писал: «Число людей, признающих несовместимость христианства с покорностью государству, постоянно увеличивалось; в наше же время, в особенности с тех пор, как правительством было введено самое очевидно противоположное христианскому учению требование общей воинской повинности, несогласие людей христианского понимания с государственным устройством стало все чаще и чаще проявляться. Так, в самое последнее время все больше и больше молодых людей отказываются от военной службы и предпочитают все жестокие мучительства, которым их подвергают, отречению от закона Бога, как они понимают его. Основа этих отказов одна и та же, самая естественная, необходимая, неоспоримая. Основа эта в признании и необходимости следования религиозному закону преимущественно перед законом государственным, когда они противоположны. Закон же государственный со своим требованием военной службы, то есть готовности к убийству по воле других людей, не может не быть противоположен всякому религиозно-нравственному закону, всегда основанному на любви к ближнему, как все религиозные учения, не только христианское, но и магометанское, и буддийское, и браминское, и конфуцианское. То самое точное определение закона любви, не допускающее никакого исключения, которое высказано было Христом 1900 лет тому назад, в наше время уже не вследствие следования Христу, а непосредственно сознается уже наиболее нравственно чуткими людьми всех вер».

Но чтобы претендовать на АГС, не обязательно быть толстовцем. люди отвергают военную службу, не только руководствуясь философско-этическим учением о ненасилии.

Как пишет Юрий Киселев, молодой человек из Перми, еще до принятия закона об АГС заявивший о своем конституционном праве, «многие думают, что на АГС могут претендовать лишь ярые пацифисты-фанатики. Этот миф придуман военными для того, чтобы отбить желание у большинства молодых ребят даже пытаться поступить на альтернативную службу. Военным выгодно, чтобы в России на АГС шли единицы». [25]

Существует уверенность в неразрешимости современных конфликтов силовым путем, в возможности и необходимости политических методов урегулирования, в исчерпанности и несовременности языка войны. Убежденный в этом человек зачастую не отрицает насилия и даже — в исторической ретроспективе — приемлемости военных действий. Но в эпоху экономической и информационно-технологической глобализации мир завоевывается не армиями, а технологиями. Рудиментарная армия не способна защитить свою страну от экспансии доллара или транснациональных корпораций. Такие социо-философские мотивы отказа от военной службы по сути являются политическими убеждениями.

Политические убеждения, в силу которых гражданин выбирает АГС, разнообразны. Я убежден в том, что военное противостояние служит разделению единого человеческого сообщества в интересах правящих режимов; что войны нужны не народам, а правительствам и стоящему за ними капиталу, что армии обслуживают интересы военно-промышленного комплекса, заказывающего войны: чтобы оружие продолжало производиться и покупаться, оно должно использоваться. Человек не должен отвечать за бездарность либо безнравственность политиков, доводящих конфликты до бойни. И хватит служить игрушками в руках тех, кто использует образ врага для сохранения и усиления собственной власти.

Военнослужащий, давший присягу строго выполнять приказы командиров и начальников, обязан будет стрелять в противника, даже если считает, что делать этого нельзя, и те, кого командир называет врагами, — его братья. Сегодня, когда Федеральный закон «О противодействии терроризму» разрешил использование Вооруженных Сил в полицейских целях при проведении «контртеррористической операции», убеждения гражданина могут противиться обязанности поднимать оружие против собственного народа, даже если отдельные его представители совершают тяжкие преступления. зная о ковровых бомбардировках российских городов, видя, как пожар усердно тушат керосином, человек может всем существом своим протестовать против такой внутренней политики и отказываться принимать в этом участие, чтобы, опять-таки, не становиться мелким винтиком грязной властной игры.

К отказу по политическим убеждениям следует отнести и случаи, когда гражданин, исповедующий ислам, и в принципе готовый идти в армию, не может этого сделать, если российская армия участвует в военных действиях на Кавказе. Пусть сепаратисты («террористы», «экстремисты») искажают Коран, используя религию как камуфляж, для мусульманина — они мусульмане, стрелять в них он может считать для себя недопустимым. И этому его личному убеждению отнюдь не противоречит то, что сами сепаратисты стреляют-таки по «неправильным» мусульманам, «продавшимся» федералам.

Политическим будет отказ от военной службы по убеждению в необходимости полной отмены призыва и создания профессиональной армии (я не разделяю этой популярной точки зрения и считаю сохранение призыва при свободном выборе АГС более справедливым и безопасным для общества). Если гражданин считает призывную армию не отвечающей современным вызовам и принципиально не хочет в ней участвовать, он вправе, руководствуясь этим своим убеждением, предпочесть АГС. «Призыв — пережиток, — говорит он. — Я убежден в необходимости и разумности, экономической целесообразности исключительно контрактной армии. Служить по призыву будет вопреки моим убеждениям. Против гражданской службы я не возражаю, так как понимаю, в каком сложном положении находится социальная сфера, другие важные хозяйственные отрасли, и готов работать для общего блага».

Существуют убеждения иного рода. Если государство не гарантирует своим гражданам, призываемым на военную службу, безопасности, если в воинских частях случаются избиения, пытки, изнасилования, вымогательства, произвол старослужащих и офицеров, рабский труд «лишних» солдат, вынужденная солдатская проституция, — вплоть до убийств и доведений до самоубийства, — служба в такой армии принципиально неприемлема для многих подлежащих призыву людей. Такие убеждения правильнее считать правовыми. Человек, его права и свободы, его достоинство и личная неприкосновенность признаются, по российской Конституции, высшей ценностью. Этот человек — я. Не об абстрактном человеке идет речь, а о каждом. Каждый — высшая ценность. Соблюдение и защита его прав — первейшая обязанность государства, предписанная в первых строках Конституции. В статье 45 Конституция дает каждому неотъемлемое право защищать свои права и свободы всеми способами, не запрещенными законом. Выбор в пользу АГС в таком случае — самозащита права на жизнь, безопасность, человеческое достоинство. Твердая уверенность в самоценности человеческой личности, в невозможности исполнять обязанности перед государственной военной организацией, если нет никаких гарантий, что государство будет выполнять свои обязанности перед военнослужащим (напротив, практика свидетельствует об обратном), дает достаточные аргументы для сознательного отказа.

Наконец, вполне естественно убеждение, основанное на самоанализе, на представлении человека о самом себе. Он сформировался как личность, дорожит своей индивидуальностью, понимая, что армия может его «испортить», ожесточить, сломать или изменить в нем то, что он, глядя на себя как бы извне, считает ценным.

Убеждения гражданина, предпочитающего альтернативную службу, вовсе не обязательно должны быть строго философскими, или строго этическими, или строго политическими. Убеждения могут быть синкретическими, т. е. сочетать в себе различную мотивацию.

«В принципе я не отрицаю насилия, когда оно оправдано и необходимо. Не отрицаю я и военной службы, но считаю, что граждане должны идти в армию добровольно, также как добровольно идут они служить в милицию. Я бы в милицию не пошел, потому что милиция, как и военные, обязана применять силу по приказу начальства, а я не смог бы стрелять или пустить в ход дубинку, если, по моему представлению, в сложившейся ситуации этого не нужно делать. Я не воспринимаю жестких иерархических отношений, не могу повиноваться приказам, тем более принуждающим к действиям, несовместимым с моею совестью. Даже если бы у меня не было выбора, я был бы плохим солдатом. Кроме того, из рассказов старших товарищей мне известно, что большую часть времени военнослужащие по призыву заняты отнюдь не исполнением обязанностей военной службы, а разного рода хозяйственными работами. Мой брат, проходивший срочную службу, полгода строил кафе по договоренности между командиром и бизнесменом. Такая служба кажется мне бессмысленной, и я считаю для себя невозможным поддерживать нуждающуюся в глубоком реформировании военную организацию. Наконец, и самое главное. Я уверен, что армия необходима только для защиты Отечества от внешних угроз. Но российские Вооруженные Силы могут быть использованы в настоящее время внутри страны, для разрешения внутренних конфликтов, а также для борьбы с международным терроризмом за рубежом. Армия воевала в Чечне, и не исключено, что завтра ее заставят воевать в Ливии или другой стране. Я нахожу это неправильным. Войны — следствия бездарной, а то и преступной политики. Они выгодны амбициозным политикам и многочисленным дельцам, наваривающим миллионы на торговле оружием и списании убытков. Я не хочу воевать за нефть, за деньги. Участие в этом зле противоречит моим убеждениям. Я следую учению Махатмы Ганди, провозгласившего принцип личного неучастия в несправедливости».

Этот набросок внутреннего монолога несколько сумбурен. Кажется, однако, что в большинстве случаев искреннего неприятия военной службы убеждения человека выстраиваются по тому же мозаичному типу. Человек осознает свои убеждения как совокупность наслаивающихся друг на друга фрагментов, сумма которых рождает вывод о невозможности военной службы — лично для него или как таковой. Но ведь даже если человек отрицает военную службу вообще, т. е. является последовательным пацифистом, выбор — идти или не идти в армию — он делает только для себя.