Чтение онлайн

— Замечательно! — Анисим Иванович театрально воздел руки кверху. — Вы превзошли самого себя! Каково? Высшее проявление творческого дара! Я бы добавил: уподобление твари Творцу! Молодцом! Устами профессоров глаголет истина! Вам понятно, Васса Парамоновна? Но только какому такому творцу уподобляются ваши смехотроны? И вы, кстати, вместе с ними? Козлобородому и рогатому? И это ваше высшее проявление?

— Вы мне омерзительны! — Васса Парамоновна вскочила с места. — Издеваетесь над женщиной, несете вздор! Да я таких, как вы, на педсовете… — тут слова у нее иссякли, она затряслась и в доказательство того, как она поступала с «такими» на педсоветах, молниеносно проткнула воздух костлявым желтым пальцем, затем плюнула себе на подол и побежала прочь из Сената.

— И вправду, зачем ты так, Анечка? — сквозь слезы воскликнула Аделаида Тихомировна. — Ты же добрый, умненький!

— Попрошу не называть меня так! — вскипел Анисим Иванович. — Я вам не Анечка! А с глупостью и идиотизмом боролся и бороться буду! И с предательством! Тут уж как хотите. А то прокакали Россию своим сюсюканьем. И те, видишь ли, хороши, и этих не тронь! А они нас топчут и имеют, как хотят. Нет уж!

— Что-то ты разошелся, Анисим, — поддержал Аделаиду Тихомировну Мокий Аксенович, — лучше уж посмеяться — смех оздоравливает.

— Что вы говорите? — вскинулся в сторону дантиста Анисим Иванович. — А интересно, когда вы смеялись над дырявыми зубами ваших пациентов, этот смех вас оздоравливал? Это так происходило? Вы: «Здравствуйте, я Мокий Аксенович». Вам: «Приятно познакомиться: Кариес». — «Взаимно. А вы что ж молчите?» — «Я? Извольте: Пародонтоз». — «Очень приятно: Мокий Аксенович». И тут вы, желая продолжить знакомство, погружаете в это самое дупло руки по локоть, потом засовываете туда же голову, потом туловище, и вот лишь ваши сиротливые ножки болтаются снаружи. Тут вмешивается медсестра и не дает совершиться непоправимому: выдергивает вас на свет Божий, а вместе с вами и столь вам любезный кариесный зуб. О, сколь доверчивы и безпечны наши отечественные стоматологи! Будьте бдительны: враг не дремлет!

— А за это можно и в зубы, — ощерился Мокий Аксенович, — я тебе не старая училка!

— А вы рискните, — Анисим Иванович вскочил и принял боксерскую стойку, — еще кто кому!

— Ну, все, харэ, — Савелий Софроньевич поднялся во весь рост и выставил перед собой ладони, — чего раздухарились?

— Брэк, брэк, морячки! — поддакнул Петруня. — Так недолго и в деревянные бушлаты застегнуться!

— Анечка, — уже в голос зарыдала Аделаида Тихомировна, — что с тобой? Я тебя таким не видела!

— А ну вас! — махнул рукой Анисим Иванович и тоже подался к выходу.

«Вот и поговорили, — устало подумал Борис Глебович, — вот тебе и по сто граммов». Кто-то напомнил про ужин, и все потянулись на улицу. Среди прочих Борис Глебович заметил Наума и удивился: неужели и он все это видел? и каково ему?

За ужином Борис Глебович совсем не чувствовал вкуса пищи, он и вовсе позабыл, что ел, как только вышел из столовой. На душе было паскудно, да и сердце безпрерывно ныло. И что сегодня за день? Что это на всех нашло? Зачем? Почему? Анисим всех долбал без разбора… «Бес раздора, бес раздора…» — эхом отозвалось в голове на последнюю его мысль. «Кто это шепчет? Что ты мне вечно подсказываешь?» — Борис Глебович проговорил это вслух, и оказавшаяся рядом Аделаида Тихомировна тут же спросила:

— О чем вы? Это вы мне сказали?

— Нет, сам с собой, — Борис Глебович взглянул в ее заплаканные глаза. — Размышляю: что это за бес раздора нас сегодня посетил? Всех перессорил чуть не до драки!

— Вот и я про то, — всхлипнула Аделаида Тихомировна, — все тихо-мирно было, и вдруг такое! Не понимаю!

— А что тут понимать? — вздохнул Борис Глебович. — Бес раздора! Ну, ничего, переживем. И вы помиритесь обязательно. Я поговорю с Анисимом.

— Спасибо, — Аделаида Тихомировна легонько тронула его за плечо, — я вам очень благодарна за все.

— Ну, что вы! Пустое.

Вечером он прогуливался вдоль сада и опять случайно встретил Наума. А может быть, и не случайно? Может быть, искал его? А может быть, тот его искал? И нашел? Он не успел определиться с ответом: расстояние, их разделяющее, сократилось, и они буквально уперлись друг в друга.

— Привет, вот еще раз увиделись, — кивнул Борис Глебович и почувствовал себя по-идиотски глупо.

Наум улыбался, молчал и смотрел вроде бы в лицо, но не в глаза, а куда-то на его подбородок или кончик носа. Впрочем, прямо в глаза собеседника Наум почти никогда и не глядел: то ли стеснялся, то ли боялся увидеть там что-то для себя неприятное, нежелательное.

— Ну, и как тебе все произошедшее? — спросил Борис Глебович. — Что думаешь?

— А ты? — тихо отозвался Наум. — Он тебе объяснил?

— Кто?

— Твой Ангел.

— Ты опять? — хотел, было, возмутиться Борис Глебович, но вместо этого сказал: — Да не знаю я ничего про твоего Ангела. Ты бы рассказал, что ли? Ты говорил, он безпечальный? Почему? Ведь он плачет? Ты так говорил.

— Сострадая нам, они могут плакать, но это не есть собственно печаль, ибо они, Ангелы, пребывают в любви Божией и никогда не падают духом.

— Ты прямо профессор, — присвистнул Борис Глебович, — кто бы мог подумать? Скажи я кому — ни в жизнь не поверят.

— А ты не говори. Они видят меня, каким хотят видеть. Это их выбор.

— Инкогнито из Петербурга! — улыбнулся Борис Глебович. — Или откуда? Ну, ладно, рассказывай дальше.

— Дальше не буду. В деревню сходи, к Антону Свиридовичу Книгочееву. Он тебе книжку даст, из нее все и узнаешь.

— Да нужна мне эта книжка! — отмахнулся Борис Глебович. — Ты сам кратенько расскажи — и все.

— Нет, — Наум покачал головой, — тебе надо обязательно сходить. Дом его в центре деревни стоит, на воротах буквы славянские написаны: аз, буки, веди… Найдешь без труда.

— Да не пойду я никуда! — Борис Глебович резко тряхнул головой. — Ты ведь знаешь — скажи, что такое происходит? Люди какие-то чужие! Зоя Пантелеевна вон плачет все время. Порфирьев пропал совсем. Ссора эта… Да еще и Ангелы… В чем смысл? Если Бог нами управляет, так чего Он от нас хочет? Скажи!

— Трудно постичь тайну Божия промысла. Эта самая великая тайна. — Наум поднял голову к небу, словно приглашая сделать то же самое и Бориса Глебовича. — Блаженный Августин захотел постичь эту тайну и несколько лет молился, чтобы открыл ему это Бог. И вот однажды на закате солнца шел он по берегу моря и увидел сидящего отрока, выкопавшего себе ямку из песка и ложкой из моря переливавшего туда воду. Удивившись, блаженный спросил: «Что ты делаешь?» — «Хочу перелить в эту ямку всю морскую воду», — ответил отрок. «Но ведь это невозможно сделать!» — возразил Августин. «А тебе, ограниченному человеку, возможно ли постичь неограниченное?» — спросил отрок и тут же стал невидим. Вот так. А ты не забудь, что я говорил тебе утром, — Наум замолчал и уже через мгновение, более не сказав ни слова, зашагал по высокой траве в глубь сада…

— Посмотрим, — Борис Глебович посмотрел ему вслед, — все-то ты знаешь наперед, умник! Посмотрим!

Перед сном он не спеша разобрал постель, достал из тумбочки нитросорбид, задумчиво покрутил в руках. «Под тумбочкой, говоришь? — прошептал он чуть слышно. — Ну, уж дудки! Никакой мистики!» — и сунул пачку с таблетками под подушку. Он пытался думать о хорошем, но никак не мог вспомнить ничего такого… Перед внутренним взором назойливо маячила голова Коприева. Только не этот бильярдный шар! Борис Глебович попытался смахнуть ее прочь от глаз, но благодетель фонда и не думал никуда исчезать — он вдруг явился перед ним уже, так сказать, в полном своем виде: в костюме от швейной фабрики «Заря» и ужасной, багрового цвета, косоворотке, застегнутый воротник которой тугим ошейником охватывал поросячью шею, так что складки кожи свисали опричь и непристойно колыхались при каждом движении головой. Розовые складки на багряном поле… Тьфу, как же мерзко было это видеть! «Сегодняшний момент требует от нас незамедлительных действий! — истерично кричал Коприев. — Вы должны полюбить друг друга: полюбить старость, полюбить детство, наше правительство и не наше тоже, вы должны полюбить олигархов, миллионеров и миллиардеров, Всемирный банк, Международный валютный фонд, маргиналов и мадригалов, масонов и пуассонов… И тогда я обещаю вам райскую жизнь на земле. У вас всегда будет кусочек хлебца, крыша над головой и любящий отец — я!» Как-то незаметно Коприев раздался в объеме, костюм его побагровел, покрылся шерстью, лицо вытянулось в поросячье рыло, а кисти рук завернулись в свиные копытца, и весь он превратился в большого багрового хряка. «Я вам покажу кузькину мать… то есть райскую жизнь! — разбрызгивая по сторонам пену, грозно захрюкал он, — Я вам устрою и мадригалы, и свидригалы!» Он присел на задние конечности и разом взметнул свое волосатое свиное тело в воздухе, целясь прямиком в Бориса Глебовича. Но тот не сплоховал и быстро юркнул в щель между досками пола, странным образом как раз пришедшуюся ему впору. Из темноты сквозь узкий просвет щели он видел, как яростно раз за разом вгрызаются свиные клыки в дерево, как дрожит и поддается дощатая плоть, под диким напором превращается в щепу, как расширяется просвет, обнажая его хлипкое убежище, и уж вот-вот мерзкое свиное рыло коснется его дрожащего, как осиновый лист, тела, разорвет, перемелет, уничтожит… И тут пол обрушился, придавил, и теперь уж мысль его испуганно изметнулась из тела куда-то в самую что ни на есть кромешную тьму, оставив его, Бориса Глебовича, плоть на поругание чудовищу… Движение этой его раскрепощенной мысли было столь стремительным, что она вырвалась из сна прямиком в явь, промчалась над спящими обитателями Сената, вернулась обратно и врезалась прямиком в лоб обездвиженного Бориса Глебовича, отчего он уже весь целиком проснулся и тут же потянулся к тумбочке за нитросорбидом. Рука его долго шарила по пустой столешнице, пока он наконец не вспомнил, что искать следует совсем в другом месте. Но и под подушкой таблеток не обнаружилось… Борис Глебович понял, что сейчас умрет. У кровати его копошились какие-то страшные существа, что-то гортанно, как голодные вороны, выкрикивали и пытались стащить его с постели вниз. Он совсем не мог сопротивляться, и даже страху не осталось места в его истерзанном естестве… И когда он уже почти сдался, почти умер, вдруг увидел прямо в воздухе Наума, а рядом… рядом находился его, Бориса Глебовича, Ангел. Нет, не требовалось никаких объяснений и слов. Лишь увидев, Борис Глебович сразу понял, кто это. Фигура Ангела была словно выписана блистающими, цвета белого огня, красками на черном полотне ночи. Рядом с ним Наум выглядел блекло, но и он был наполнен белым, пусть и куда более слабым, но таким же умиротворяющим светом. Борис Глебович осторожно потянул в себя носом, вдохнул этот свет, и ему тут же стало легко и спокойно. Вот так сразу: из панического ужаса, отчаяния и смерти — к спокойному умиротворению. Кто бы сказал, что такое может быть, — не поверил бы. Борис Глебович, заметив, как укоризненно покачал головой Наум, тут же опустил руку под кровать, и пропавшая пачка с таблетками незамедлительно себя обнаружила. Через считанные секунды Борис Глебович принял лекарство и закрыл глаза, улыбнувшись напоследок медленно таявшим в воздухе Науму и Ангелу. «А он действительно безпечальный», — подумал он, засыпая…