Чтение онлайн

Наум радостно кивал и стряхивал невидимый сор с рукавов и груди.

— Значит, надо себя чистить? — Борис Глебович покачал головой. — Коли бы все так просто было… — Но вдруг, внимательно посмотрев на Наума, спросил: — Ну хорошо, ты видишь Ангелов — они есть у всех, а моего ты видел? Какой он?

— Видел, — просто ответил Наум, — он красивый и безпечальный, любит тебя и помогает, когда у тебя болит сердце.

Борис Глебович вздрогнул и ощутил холодок в груди. Про свою болезнь он не распространялся. Быть может, Наум увидел таблетки на тумбочке? Вздор! Откуда ему знать, что это за лекарство? Да и они лишь ночью на тумбочке лежат. Днем Борис Глебович прятал их куда подальше.

— Тебе кто сказал про мою стенокардию? — Борис Глебович почувствовал, что голос его как-то разом осип. — Фельдшерица?

— Нет, твой Ангел. Он отгоняет от тебя лукавых духов, когда они тебя всем скопом душат. Он говорит, что если бы ты молился, ему было бы легче тебе помогать, и ночью ты спал бы спокойно, не боясь, что тебя раздавит потолок.

— Погоди… — Борис Глебович схватил себя за ворот рубахи, пытаясь расстегнуть пуговицу. Кровь застучала в висках, взметнулся целый вихрь испуганных мыслей: как он знает про потолок?.. ладно — стенокардия, но потолок?.. и речь?.. почему он так заговорил?.. откуда столько слов?.. притворялся дурачком?.. значит, прав Мокий: не так прост наш Наум?.. Он попытался взять себя в руки, встряхнулся, не заметив, что пуговица на рубашке оторвалась, и, немного успокоившись, сказал:

— Подожди, давай еще раз все с начала. Значит, ты беседовал с Ангелом и он все это тебе рассказал. Так? Но ведь никто не видел никаких Ангелов, — продолжил он после утвердительного кивка Наума, — мы живем в реальной жизни. Понимаешь? Люди, болезни, обстоятельства — все это относится к реальности, со всем этим мы взаимодействуем, принимаем или противостоим, сдаемся или боремся. Это и есть реальная жизнь! Больше ничего нет! Никаких Ангелов, лукавых духов, барабашек, гоблинов, гномов, фей и прочего. Нет! — Борис Глебович тяжело перевел дух. — Ты меня понимаешь, Наум?

— Да, — весело согласился тот, — я с тобой согласен, ты хороший человек. Твой Ангел сейчас сказал, что ночью твои таблетки упадут на пол и закатятся под тумбочку, поэтому сразу ищи их там. Тебя опять будут душить, но Ангел обещал помочь. Еще он сказал, что хорошо бы тебе помолиться…

— Все! — Борис Глебович вскочил. — Это уже через край, Наум. Я был лучшего о тебе мнения. Пока!

Он продрался сквозь кусты, быстрым шагом пересек поляну и остановился лишь за несколько шагов от сенатских дверей. Все это время ему казалось, что Наум смотрит ему в спину, он явственно ощущал теплое прикосновение его взгляда. «Вот тебе и Убога, вот тебе и деревенский дурачок! Философ! Так и есть: скрывает правду о себе. Нет, Мокий не прав! То, что он сказал, — дурь. Наум просто мудрее всех нас. Не умнее, а мудрее».

Он дошел до рабочего двора. Еще издали услышал смех и какие-то азартные выкрики. У сваленных в кучу пиленых чурбанов теснилась кр'yгом толпа сенатовцев.

— Давай, давай, вали его! — кричал Анисим Иванович.

— Ща, завалю! — Борис Глебович узнал голос Савелия Софроньевича.

Он подошел ближе, оттеснил Капитона Модестовича и из-за плеча бабки Агафьи увидел наконец происходящее: там, стоя на коленях и утвердив руки на широком пне, сцепились в единоборстве Савелий Софроньевич и местный водопроводчик Петруня. Савелий Софроньевич, покрасневший от натуги, напирал массой, но жилистый Петруня не поддавался. Рука его, хотя и отклонилась немного от вертикали, застыла на месте, как замоноличенный в бетон железный штырь.

— Ща, ща! — сипел Савелий Софроньевич, но «ща» никак не получалось.

Петруня стиснул в зубах потухшую папиросу и весь набух жилами; он казался связанным из веревок разной толщины, и Борис Глебович решил, что Савелий, невзирая на свое превосходство в габаритах, вряд ли одолеет. Сенатовцы азартно болели за своего, даже бабка Агафья едва не прыгала от волнения:

— Софроньич, так тебя растак! — выкрикивала она. — Что, зря тебя кормила, как порося?

— Не опозорь, Савелий, род пенсионерский! — стонал Анисим Иванович.

— Ну-кась, покажи-ка нам свою стать богатырскую! — с ехидцей подзуживал Мокий Аксенович. — Слабо тебе?

А Савелий Софроньевич, похоже, изнемогал, рука его задрожала и начала выпрямляться, поддаваясь железному натиску Петруни.

— Ща, — зарычал он и, приподнявшись, навалился всем телом. Чрез мгновение рука его накрыла жилистую руку Петруни.

— Виктория! — завизжал Анисим Иванович.

— Кашу-то не зря ел! — закудахтала бабка Агафья.

Сенатовцы радостно загалдели, а Петруня, вовсе не огорченный украденной у него победой, утер со лба испарину:

 — Хана, уели морячка, надели дубовую безкозырку, — он хитро прищурился, — теперь, Савелий, наливай. Сто грамм, как говорится, с тебя за мировую.

— Сейчас соорудим! — Савелий Софроньевич, тяжело переводя дух, подошел к поленнице и достал припрятанную меж дровишек початую поллитровку.

— Что, гулять будем? — деликатно поинтересовался Анисим Иванович.

— Кто-то и будет… — пробурчал Савелий Софроньевич, прижимая бутылку к груди, но вдруг резко свинтил пробку и махнул рукой: — А давай! Подходи, подешевело! — он опрокинул бутылку в подставленный Петруней стакан.

— Стоп! — скомандовал тот. — По граммульке, на два захода.

Желающих нашлось немного — что взять со стариковского племени? Впрочем, и такая компания оказалась великоватой для ополовиненной бутылки, так что второго захода никак не получалось. Борис Глебович поймал себя на мысли, что и сам не отказался бы от ста граммов, но куда там — навязываться ради глотка? «Софроньичу легко, — подумал он, — там топором тюкнул, сям — вот тебе и пол-литра, а то и два. А я? Даром что вкалывал всю жизнь… А сейчас выпить — самое то. Ну да ладно, сердце поберегу». Он вспомнил про предостережение Наума, помрачнел и пошел в Сенат, надеясь никого там не застать…

Одиночество — вот что ему сейчас было нужно. Он попытался представить это гордое, недоступное никому более одиночество, которое накрепко запирает к нему, в его тронный зал, все двери, отрезает его от мира… нет, мир от него. И он независимый ни от кого, никому ничем не обязанный, восседает на своем троне. Он властен впускать или нет тех, кто там, за дверями, таких маленьких и незначительных… Он может судить их, может пожалеть или не жалеть… Нет, Наума пожалеть надо. И Зою Пантелеевну, конечно. Вон она, стоит плачет в углу. И Анисима с Аделаидой — они так надеются, что счастье им привалило… Вон как улыбаются! И Наум улыбается… Фу ты, сколько народу забрело! Вот тебе и двери! Уединился, называется… Борис Глебович встряхнулся и погрозил пальцем в пустое пространство Сената: «Все равно я один, вот уж вас и нет! И дайте наконец поспать!» Он, как есть в одежде, завалился на свою кровать…

Через час зыбкую его дремоту нарушил шум веселых голосов. Почти все сенатовцы ввалились в мужскую половину. Анисим Иванович что-то доказывал Петруне… Ох, уж этот Анисим Иванович, всегда он в центре внимания! «Да уж, бутылкой, вестимо, не обошлось», — констатировал Борис Глебович, окончательно пробуждаясь. Анисим Иванович энергично жестикулировал и издали вдоль и поперек рубил Петруню ладонью.

— Ты, Петруха, самоед, как, впрочем, и многие из здесь присутствующих, ты жрешь собственное мясо. Это тебя рвут на части на сцене «Аншлагов» и «Кривых зеркал», а потом бросают эти сочащиеся кровью куски в зрительный зал. А ты пожираешь и гогочешь. Над кем смеешься?