Чтение онлайн

— Как я вам завидую! — Елена Юрьевна, уже слышавшая этот рассказ, из вежливости сделала вид, будто слышит его впервые. — Вы застали то время…

— То время еще вернется, только уже не для меня, а для вас, — сказала Евгения Викторовна, с улыбкой глядя на свой старый прохудившийся зонтик.

XVII

— …Доползла-таки, упрямая старушенция! По радио говорили, что сегодня опять гололед, но я решила: дудки! Уж этот концерт я не пропущу! Здравствуйте, не опоздала? — расцеловавшись с Евгенией Викторовной, Любовь Андреевна поздоровалась с Еленой Юрьевной, Костиком и остальными серовцами. — Говорю таксисту: «Музей Серова», — а он не знает, куда везти. Что это за таксисты такие! Раньше, бывало, любую улицу назови, и извозчик тебя мигом доставит! А этот в трех соснах заблудился! Не знать музей композитора Серова!

С трудом поднявшись по лестнице, Любовь Андреевна расстегнула пальто, чтобы ей было легче дышать.

— Наверное, вам попался стажер или новичок, — сказала Евгения Викторовна, как бы внушая старушке, что любому опытному таксисту имя ее брата конечно же хорошо известно.

— Я тоже уверена, что вам просто не повезло, — поддержала своего директора Елена Юрьевна, и Костик авторитетно кивнул с видом ребенка, привыкшего ездить на такси вместе со старшими.

— Ты опоздала не намного. Женя сыграла сонату и сейчас будет играть «Свет звезд» и «Огни». Почему она так долго не выходит? — ответив на вопрос Любови Андреевны, Евгения Викторовна переглянулась с Еленой Юрьевной и Костиком, которые помогали старушке снять пальто.

Все четверо на минуту замолкли и разом глубоко вздохнули, словно сознаваясь друг перед другом, что их одинаково тревожит затянувшийся антракт.

— Пока тебя не было, я рассказывала, как впервые попала в этот дом, — Евгения Викторовна обратилась к подруге, которая хотя и разделяла их тревогу, но не понимала до конца, чем она вызвана.

— …Попала и удивилась, что мой брат не бесплотный дух, а вполне земной человек, — подхватила Любовь Андреевна, как бы адресуя эти подробности не столько Евгении Викторовне, сколько тем, кому они еще не были известны.

— А ты помнишь, что не все были с этим согласны и после смерти Константина Андреевича его долгое время причисляли к мистическим анархистам и богостроителям, а затем стали считать субъективным идеалистом, — сказала Евгения Викторовна так, словно ей было легче рассказывать это для всех, обращаясь к своей близкой и давней подруге. — Пришлось в ожесточенных спорах доказывать, что все это сущая ерунда, что Константин Андреевич никогда не был мистиком и идеалистом, что он по-своему принял революцию и участвовал в культурном строительстве послереволюционных лет. При этом мы всем показывали тома Чернышевского с его пометками и ссылались на его собственные рассказы. Эти доводы сыграли свою роль, когда решался вопрос об открытии музея-квартиры. Нас поддержали виднейшие музыканты, мы собрали множество подписей под письмом, и первой среди них стояла подпись самого наркома просвещения. Музей был открыт, и я стала его директором. В тот день я, счастливая, вбежала на второй этаж дома, расцеловала старушку няню и как самый ценный экспонат — он и поныне сохранился в музейной коллекции — водрузила на видное место старый и прохудившийся зонтик Константина Андреевича.

— В те годы ты была и директором, и главным хранителем, и ночным сторожем музея-квартиры, — снова подхватила Любовь Андреевна, сменяя Евгению Викторовну там, где она могла из скромности опустить наиболее значительные подробности, — и мы втроем со старушкой спали в одной комнате, зимой топили лишь на втором этаже, и редкие посетители, заглядывавшие к нам, даже не снимали пальто. Однажды тебя отправили с агитпоездом по России, и, останавливаясь на глухих полустанках, ты рассказывала о музыке Константина Андреевича, его вселенских и космических идеях, несогласиях с церковью (этот пункт был особенно важен для атеистической пропаганды) и стремлении к более высокому пониманию духовности, не совпадающему ни с одним из существующих религиозных учений. Тебя слушали самые разные люди — красноармейцы, крестьяне, путейные рабочие, слушали молча, устало и напряженно, не нарушая возникшей тишины, в которой натянутой струной звучал твой взволнованный голос, и лишь когда в заключение ты называла Константина Андреевича апостолом революции, по рядам прокатывался одобрительный ропот: эти слова были всем понятны. После таких выступлений мы обе чувствовали воодушевление, находя все новые и новые подтверждения тому, что творчество Константина Андреевича близко народу, что его идеи находят отклик в революционных массах. Мы стали добиваться издания его философских работ, — это было уже в середине тридцатых, и нам удалось составить небольшой сборник, к которому ты сама написала предисловие, заканчивавшееся словами о приближении великого духовного обновления всей России, и этот сборник был уже набран, но в самый последний момент набор рассыпали, а тебя чуть было не арестовали и не отправили на край земли, откуда ты могла никогда не вернуться. Спасло тебя лишь то, что ты в это время была в закупочной экспедиции, а через два месяца о тебе забыли. Но о Константине Андреевиче перестали упоминать как о философе, и музей лишь пропагандировал его музыкальное творчество. Тогда-то и начались знаменитые концерты Корша, который обыгрывал здесь каждую новую программу, прежде чем вынести ее в большой зал. Он стал в музее своим человеком, и в войну мы вместе дежурили на крыше и тушили зажигалки, а потом пили кипяток, подкрашенный толчеными желудями, и упоенно беседовали о двух стихиях в творчестве Константина Андреевича — гармоническом аполлонизме и страстном дионисийстве.

— А помнишь, как после войны вернулась из-за границы старшая сестра Константина Андреевича, пережившая его почти на четверть века, — Наталья Андреевна Серова? — спросила Евгения Викторовна. — Штат музея к тому времени расширился, и мы вместе с другими сотрудниками встречали ее на вокзале и, когда Наталья Андреевна сходила с подножки поезда, с замиранием сердца смотрели, как носок ее французской туфли касался родной земли. В шкатулочке, инкрустированной перламутром, Наталья Андреевна привезла неизвестные письма и фотографии брата — в дар музею. Когда ее привезли в дом и Наталья Андреевна услышала знакомый звон колокольчика, у нее подкосились ноги, и она слабо вскрикнула: «Костя!» — словно младший брат должен был выбежать ей навстречу. Обойдя все комнаты, старшая из всех Серовых попросила оставить ее одну в кабинете и через час вышла оттуда успокоенная, со следами высохших слез и сразу принялась за дела, словно энергичная хозяйка, вернувшаяся в заброшенную квартиру. По ее совету мы слегка переставили некоторые вещи в гостиной, а главное, она помогла уточнить важные детали биографии Константина Андреевича. Уточнения были настолько серьезными, что потребовалось переиздать очерк жизни и творчества композитора и снабдить новыми комментариями его избранные письма. Это произошло уже после смерти Натальи Андреевны, похороненной на Ваганьковском кладбище, рядом с братом, а к столетию со дня рождения Константина Андреевича решили наконец переиздать и его философские работы.

— …С прежним предисловием, — уточнила Любовь Андреевна. — Таким образом, слова об обновлении оказались пророческими.

— Да какими там пророческими! — возразила Евгения Викторовна, отыскивая взглядом Елену Юрьевну, чтобы с ее помощью снова перевести разговор на другую тему.

Елена Юрьевна издали махнула ей рукой, всем своим видом выражая сожаление, что не может пробиться к своему директору сквозь толпу окруживших его слушателей, и сказала на ухо Костику:

— Я все-таки загляну к Жене. Меня беспокоит, что она так долго не появляется.

XVIII

Елене Юрьевне было трудно с друзьями и близкими ей людьми. Она никогда не умела разделить с ними минуты радости и счастья, панически боялась всяких торжеств и застолий, чувствовала себя неуютно в шумной компании. Ей всегда хотелось, чтобы праздник скорее кончился и снова наступили будни. Елена Юрьевна не слишком верила счастливцам, ей казалось, что люди лишь по привычке устраивают себе праздники и веселятся, что праздник исчез из жизни так же, как матриархат или частная собственность, и ей было неловко за счастливых людей, словно она уличала их в обмане, о котором больше никто не догадывался. Стараясь найти оправдание мнимым счастливцам, она как бы говорила себе: ничего… пройдет время, и их наивность без следа исчезнет. И действительно, счастливые минуты проходили, и в жизни ее друзей наступала полоса неудач. Тогда-то Елена Юрьевна и становилась для них самым нужным человеком, самым частым и настойчивым гостем. Преодолевая все преграды, она бросалась на помощь своим друзьям, старалась их поддержать и ободрить, а если это оказывалось невозможным, то хотя бы утешить и успокоить. Ей вовсе не надоедали их жалобы, и Елена Юрьевна намеренно поощряла друзей на самые горькие исповеди, встречая горячим сочувствием каждое слово. Она оживала в такие минуты, на щеках зажигался румянец, большие и красивые глаза наполнялись слезами. Елена Юрьевна, словно бы что-то осязаемое и наделенное плотью, вживалась в горе своих близких, невидимыми душевными корнями высасывала из него ядовитую влагу, истончала сопереживанием. Вот тогда-то друзья и близкие по-новому узнавали Елену Юрьевну, которая до этого представлялась им замкнутым и не слишком легким в общении человеком, а теперь они видели в ней бескорыстного спасителя, готового всем пожертвовать ради дружбы.

Когда полоса неудач кончалась, они стремились продолжить эту горячую дружбу с Еленой Юрьевной, приглашая ее на все торжества, праздники и застолья, но Елена Юрьевна незаметно отходила в тень, от приглашений отказывалась и все реже появлялась у друзей. Она словно бы ощущала себя лишней, уступая место тем, кто умел разделить с ними радость, и в душе ей было жаль, что не надо больше никому помогать и сочувствовать. Вот и накануне концерта, желая успеха Жене, Елена Юрьевна не могла не понимать, что успех отдалил бы их друг от друга, разрушил меж ними ту тихую и умиротворенную доверчивость, которой они обе так дорожили. Стоило представить шумные аплодисменты, восторг и восхищение игрой Жени, и Елена Юрьевна (несмотря на то что она сама восторгалась ее игрой) поддавалась привычному желанию отойти в тень, не мешать, не быть лишней. Пусть другие будут с Женей, пока она счастлива, а ее черед наступит позже. Так говорила себе Елена Юрьевна, ожидая того же впечатления от игры Жени, что и на ученическом вечере, где она единственная в зале с жаром ей аплодировала, словно участвуя в единоборстве с теми, кто не решался безоговорочно признать ее талант. Но на концерте в музее она вдруг уловила странное препятствие, мешавшее Жене играть, и препятствие это таилось в самой Елене Юрьевне, в глубине ее души, где все так страшилось успеха Жени, признанного всем залом.

Незаметно покинув гостиную, она направилась в артистическую, но Жени там не оказалось. Елена Юрьевна долго разыскивала ее по всему музею, по самым дальним комнатам. Она заглянула даже за остатки сдвинутой мебели в коридоре, а затем накинула пальто и решила выйти на улицу. В рассеянной задумчивости Елена Юрьевна спустилась по ступенькам лестницы, подняла железный крюк и толкнула наружную дверь. Было совсем темно, по-весеннему сыро, и напротив дома мигал полуслепой фонарь. Она уже хотела вернуться, как вдруг заметила странную фигуру в арке. Елена Юрьевна не сразу догадалась, кто это.

— Вы?! Как это понимать?! С кем вы играете в прятки?!

— Извините, я проходил мимо, и вот…

— Почему же не зашли?

— Не решился… не знаю.

— Странно… А что это за костюм на вас?

— Я из госпиталя. Перед уходом в запас надо пройти медкомиссию.

— А сегодня не выдержали и сбежали?

— Представьте себе, сбежал.

— Какое мальчишество. Зачем?

— Лунатизм.

— Что?!

— Лунатизм. Безотчетное влечение к неопределенной цели.

— Ах, так вы лунатик!