Чтение онлайн

вышивать по ней уже легко. Я часто думаю, что знаменитые говоруны прошлого

века были бы теперь в затруднении говорить умно. Все умное так надоело...

– Давно уж сказано, - смеясь, перебила его жена посланника.

Разговор начался мило, но именно потому, что он был слишком уж мил, он

опять остановился. Надо было прибегнуть к верному, никогда не изменяющему

средству - злословию.

– Вы не находите, что в Тушкевиче есть что-то Louis XV? - сказал он,

указывая глазами на красивого белокурого молодого человека, стоявшего у

стола.

– О да! Он в одном вкусе с гостиной, от этого он так часто и бывает

здесь.

Этот разговор поддержался, так как говорилось намеками именно о том,

чего нельзя было говорить в этой гостиной, то есть об отношениях Тушкевича к

хозяйке.

Около самовара и хозяйки разговор между тем, точно так же поколебавшись

несколько времени между тремя неизбежными темами: последнею общественною

новостью, театром и осуждением ближнего, тоже установился, попав на

последнюю тему, то есть на злословие.

– Вы слышали, и Мальтищева, - не дочь, а мать, - шьет себе костюм

diable rose.

– Не может быть! Нет, это прелестно!

– Я удивляюсь, как с ее умом, - она ведь не глупа, - не видеть, как она

смешна..

Каждый имел что сказать в осуждение и осмеяние несчастной Мальтищевой,

и разговор весело затрещал, как разгоревшийся костер.

Муж княгини Бетси, добродушный толстяк, страстный собиратель гравюр,

узнав, что у жены гости, зашел пред клубом в гостиную. Неслышно, по мягкому

ковру, он подошел к княгине Мягкой.

– Как вам понравилась Нильсон?
– сказал он.

– Ах, можно ли так подкрадываться? Как вы меня испугали, - отвечала

она.
– Не говорите, пожалуйста, со мной про оперу, вы ничего не понимаете в

музыке. Лучше я спущусь до вас и буду говорить с вами про ваши майолики и

гравюры. Ну, какое там сокровище купили вы недавно на толкучке?

Хотите, я вам покажу? Но вы не знаете толку.

– Покажите. Я выучилась у этих, как их зовут... банкиры... у них

прекрасные есть гравюры. Они нам показывали.

– Как, вы были у Шюцбург?
– спросила хозяйка от самовара.

– Были, ma chere. Они нас звали с мужем обедать, и мне сказывали, что

соус на этом обеде стоил тысячу рублей, - громко говорила княгиня Мягкая,

чувствуя, что все ее слушают, - и очень гадкий соус, что-то зеленое. Надо

было их позвать, и я сделала соус на восемьдесят пять копеек, и все были

очень довольны. Я не могу делать тысячерублевых соусов.

– Она единственна!- сказала хозяйка.

– Удивительна!
– сказал кто-то.

Эффект, производимый речами княгини Мягкой, всегда был одинаков, и

секрет производимого ею эффекта состоял в том, что она говорила хотя и не

совсем кстати, как теперь, но простые вещи, имеющие смысл. В обществе, где

она жила, такие слова производили действие самой остроумной шутки. Княгиня

Мягкая не могла понять, отчего это так действовало, но знала, что это так

действовало, и пользовалась этим.

Так как во время речи княгини Мягкой все ее слушали и разговор около

жены посланника прекратился, хозяйка хотела связать все общество воедино и

обратилась к жене посланника:

– Решительно вы не хотите чаю? Вы бы перешли к нам.

– . Нет, нам очень хорошо здесь, - с улыбкой отвечала жена посланника и

продолжала начатый разговор.

Разговор был очень приятный. Осуждали Карениных, жену и мужа.

– Анна очень переменилась с своей московской поездки. В ней есть что-то

странное, - говорила ее приятельница.

– Перемена главная та, что она привезла с собою тень Алексея Вронского,

– сказала жена посланника.

– Да что же? У Гримма есть басня: человек без тени, человек лишен тени.

И это ему наказанье за что-то. Я никогда не мог понять, в чем наказанье. Но

женщине должно быть неприятно без тени.

– Да, но женщины с тенью обыкновенно дурно кончают, - сказала

приятельница Анны.

– Типун вам на язык, - сказала вдруг княгиня Мягкая, услыхав эти слова.

– Каренина прекрасная женщина. Мужа ее я не люблю, а ее очень люблю.

– Отчего же вы не любите мужа? Он такой замечательный человек, -

сказала жена посланника.
– Муж говорит, что таких государственных людей мало

в Европе.

– И мне то же говорит муж, но я не верю, - сказала княгиня Мягкая. -

Если бы мужья наши не говорили, мы бы видели то, что есть, а Алексей

Александрович, по-моему, просто глуп. Я шепотом говорю это... Не правда ли,

как все ясно делается? Прежде, когда мне велели находить его умным, я все

искала и находила, что я сама глупа, не видя его ума; а как только я

сказала: он глуп, но шепотом, - все так ясно стало, не правда ли?

– Как вы злы нынче!

– Нисколько. У меня нет другого выхода. Кто-нибудь из нас двух глуп.

Ну, а вы знаете, про себя нельзя этого никогда сказать.

– Никто не доволен своим состоянием, и всякий доволен своим умом, -

сказал дипломат французский стих.

– Вот-вот именно, - поспешно обратилась к нему княгиня Мягкая. - Но

дело в том, что Анну я вам не отдам. Она такая славная, милая. Что же ей

делать, если все влюблены в нее и, как тени, ходят за ней?

– Да я и не думаю осуждать, - оправдывалась приятельница Анны.

– Если за нами никто не ходит, как тень, то это не доказывает, что мы

имеем право осуждать.

И, отделав, как следовало, приятельницу Анны, княгиня Мягкая встала и

вместе с женой посланника присоединилась к столу, где шел общий разговор о

прусском короле.