Чтение онлайн

– Любовь...
– повторила она медленно, внутренним голосом, и вдруг, в то

же время, как она отцепила кружево, прибавила:- Я оттого и не люблю этого

слова, что оно для меня слишком много значит, больше гораздо, чем вы можете

понять, - и она взглянула ему в лицо.
– До свиданья!

Она подала ему руку и быстрым, упругим шагом прошла мимо швейцара и

скрылась в карете,

Ее взгляд, прикосновение руки прожгли его. Он поцеловал свою ладонь в

том месте, где она тронула его, и поехал домой, счастливый сознанием того,

что в нынешний вечер он приблизился к достижению своей цели более, чем в два

последние месяца.

VIII

Алексей Александрович ничего особенного и неприличного не нашел в том,

что жена его сидела с Вронским у особого стола и о чем-то оживленно

разговаривала; но он заметил, что другим в гостиной это показалось чем-то

особенным и неприличным, и потому это показалось неприличным и ему. Он

решил, что нужно сказать об этом жене.

Вернувшись домой, Алексей Александрович прошел к себе в кабинет, как он

это делал обыкновенно, и сел в кресло, развернув на заложенном разрезным

ножом месте книгу о папизме, и читал до часу, как обыкновенно делал; только

изредка он потирал себе высокий лоб и встряхивал голову, как бы отгоняя

что-то. В обычный час он встал и сделал свой ночной туалет. Анны Аркадьевны

еще не было. С книгой под мышкой он пришел наверх, но в нынешний вечер,

вместо обычных мыслей и соображений о служебных делах, мысли его были

наполнены женою и чем-то неприятным, случившимся с нею. Он, противно своей

привычке, не лег в постель, а, заложив за спину сцепившиеся руки, принялся

ходить взад и вперед по комнатам. Он не мог лечь, чувствуя, что ему прежде

необходимо обдумать вновь возникшее обстоятельство.

Когда Алексей Александрович решил сам с собой, что нужно переговорить с

женою, ему казалось это очень легко и просто; но теперь, когда он стал

обдумывать это вновь возникшее обстоятельство, оно показалось ему очень

сложным и затруднительным.

Алексей Александрович был не ревнив. Ревность, по его убеждению,

оскорбляет жену, и к жене должно иметь доверие. Почему должно иметь доверие,

то есть полную уверенность в том, что его молодая жена всегда будет его

любить, он себя не спрашивал; но он не испытывал недоверия, потому имел

доверие и говорил себе, что надо его иметь. Теперь же, хотя убеждение его о

том, что ревность есть постыдное чувство и что нужно иметь доверие, и не

было разрушено, он чувствовал, что стоит лицом к лицу пред чем-то нелогичным

и бестолковым, и не знал, что надо делать. Алексей Александрович стоял лицом

к лицу пред жизнью, пред возможностью любви в его жене к кому-нибудь, кроме

его, и это-то казалось ему очень бестолковым и непонятным, потому что это

была сама жизнь. Всю жизнь свою Алексей Александрович прожил и проработал в

сферах служебных, имеющих дело с отражениями жизни. И каждый раз, когда он

сталкивался с самою жизнью, он отстранялся от нее. Теперь он испытывал

чувство, подобное тому, какое испытал бы человек, спокойно прошедший над

пропастью по мосту и вдруг увидавший, что этот мост разобран и что там

пучина. Пучина эта была - сама жизнь, мост - та искусственная жизнь, которую

прожил Алексей Александрович. Ему в первый раз пришли вопросы о возможности

для его жены полюбить кого-нибудь, и он ужаснулся пред этим.

Он, не раздеваясь, ходил своим ровным шагом взад и вперед по звучному

паркету освещенной одною лампой столовой, по ковру темной гостиной, в

которой свет отражался только на большом, недавно сделанном портрете его,

висевшем над диваном, и чрез ее кабинет, где горели две свечи, освещая

портреты ее родных и приятельниц и красивые, давно близко знакомые ему

безделушки ее письменного стола. Чрез ее комнату он доходил до двери спальни

и опять поворачивался.

На каждом протяжении своей прогулки, и большею частью на паркете

светлой столовой, он останавливался и говорил себе: "Да, это необходимо

решить и прекратить, высказать свой взгляд на это и свое решение".И он

поворачивался назад. "Но высказать что же? какое решение?" - говорил он себе

в гостиной и не находил ответа. "Да наконец, - спрашивал он себя пред

поворотом в кабинет, - что же случилось? Ничего. Она долго говорила с ним.

Ну что же? Мало ли женщина в свете с кем может говорить? И потом, ревновать

– значит унижать и себя и ее", - говорил он себе, входя в ее кабинет; но

рассуждение это, прежде имевшее такой вес для него, теперь ничего не весило

и не значило. И он от двери спальной поворачивался опять к зале; но, как

только он входил назад в темную гостиную, ему какой-то голос говорил, что

это не так и что если другие заметили это, то значит, что есть что-нибудь. И

он опять говорил себе в столовой: "Да, это необходимо решить и прекратить и

высказать свой взгляд..." И опять в гостиной пред поворотом он спрашивал

себя: как решить? И потом спрашивал себя, что случилось? И отвечал: ничего,

и вспоминал о том, что ревность есть чувство, унижающее жену, но опять в

гостиной убеждался, что случилось что-то. Мысли его, как и тело, совершали

полный круг, не нападая ни на что новое. Он заметил это, потер себе лоб и

сел в ее кабинете.

Тут, глядя на ее стол с лежащим наверху малахитовым бюваром и начатою

запиской, мысли его вдруг изменились. Он стал думать о ней, о том, что она

думает и чувствует. Он впервые живо представил себе ее личную жизнь, ее

мысли, ее желания, и мысль, что у нее может и должна быть своя особенная