Чтение онлайн

офицерская, четырехверстная и та скачка, в которой он скакал. К своей скачке

он мог поспеть, но если он поедет к Брянскому, то он только так приедет, и

приедет, когда уже будет весь двор. Это было нехорошо. Но он дал Брянскому

слово быть у него и потому решил ехать дальше, приказав кучеру не жалеть

тройки.

Он приехал к Брянскому, пробыл у него пять минут и поскакал назад. Эта

быстрая езда успокоила его. Все тяжелое, что было в его отношениях к Анне,

вся неопределенность, оставшаяся после их разговора, все выскочило из его

головы; он с наслаждением и волнением думал теперь о скачке, о том, что он

все-таки поспеет, и изредка ожидание счастья свидания нынешней ночи

вспыхивало ярким светом в его воображении.

Чувство предстоящей скачки все более и более охватывало его, по мере

того как он въезжал дальше и дальше в атмосферу скачек, обгоняя экипажи

ехавших с дач и из Петербурга на скачки.

На его квартире никого уже не было дома: все были на скачках, и лакей

его дожидался у ворот. Пока он переодевался, лакей сообщил ему,что уже

начались вторые скачки, что приходило много господ спрашивать про него и из

конюшни два раза прибегал мальчик.

Переодевшись без торопливости (он никогда не торопился и не терял

самообладания), Вронский велел ехать к баракам. От бараков ему уже были

видны море экипажей, пешеходов, солдат, окружавших гипподром, и кипящие

народом беседки. Шли, вероятно, вторые скачки, потому что в то время, как он

входил в барак, он слышал звонок. Подходя к конюшне, он встретился с

белоногим рыжим Гладиатором Махотина, которого в оранжевой с синим попоне, с

кажущимися огромными, отороченными синим ушами, вели на гипподром.

– Где Корд?
– спросил он у конюха.

– В конюшне, седлают.

В отворенном деннике Фру-Фру уже была оседлана. Ее собирались выводить.

– Не опоздал?

– All right! Аll right! Все исправно, все исправно, - проговорил

англичанин, - не будьте взволнованы.

Вронский еще раз окинул взглядом прелестные, любимые формы лошади,

дрожавшей всем телом, и, с трудом оторвавшись от этого зрелища, вышел из

барака. Он подъехал к беседкам в самое выгодное время для того, чтобы не

обратить на себя ничьего внимания. Только что кончилась двухверстная скачка,

и все глаза были устремлены на кавалергарда впереди и лейб-гусара сзади, из

последних сил погонявших лошадей и подходивших к столбу. Из середины и извне

круга все теснились к столбу, и кавалергардская группа солдат и офицеров

громкими возгласами выражала радость ожидаемого торжества своего офицера и

товарища. Вронский незаметно вошел в середину толпы почти в то самое время,

как раздался звонок, оканчивающий скачки, и высокий, забрызганный грязью

кавалергард, пришедший первым, опустившись на седло, стал спускать поводья

своему серому, потемневшему от поту, тяжело дышавшему жеребцу.

Жеребец, с усилием тыкаясь ногами, укоротил быстрый ход своего большого

тела, и кавалергардский офицер, как человек, проснувшийся от тяжелого сна,

оглянулся кругом и с трудом улыбнулся. Толпа своих и чужих окружила его.

Вронский умышленно избегал той избранной, великосветской толпы, которая

сдержанно и свободно двигалась и переговаривалась пред беседками. Он узнал,

что там была и Каренина, и Бетси, и жена его брата, и нарочно, чтобы не

развлечься, не подходил к ним. Но беспрестанно встречавшиеся знакомые

останавливали его, рассказывая ему подробности бывших скачек и расспрашивая

его, почему он опоздал.

В то время как скакавшие были призваны в беседку для получения призов и

все обратились туда, старший брат Вронского, Александр, полковник с

эксельбантами, невысокий ростом, такой же коренастый, как и Алексей, но

более красивый и румяный, с красным носом и пьяным, открытым лицом, подошел

к нему.

– Ты получил мою записку?
– сказал он.
– Тебя никогда не найдешь.

Александр Вронский, несмотря на разгульную, в особенности пьяную жизнь,

по которой он был известен, был вполне придворный человек.

Он теперь, говоря с братом о неприятной весьма для него вещи, зная, что

глаза многих могут быть устремлены на них, имел вид улыбающийся, как будто

он о чем-нибудь неважном шутил с братом.

– Я получил и, право, не понимаю, о чем ты заботишься, - сказал

Алексей.

– Я о том забочусь, что сейчас мне было замечено, что тебя нет и что в

понедельник тебя встретили в Петергофе.

– Есть дела, которые подлежат обсуждению только тех, кто прямо в них

заинтересован, и то дело, о котором ты так заботишься, такое...

– Да, но тогда не служат, не...

– Я тебя прошу не вмешиваться, и только.

Нахмуренное лицо Алексея Вронского побледнело, и выдающаяся нижняя

челюсть его дрогнула,что с ним бывало редко. Он, как человек с очень добрым

сердцем, сердился редко, но когда сердился и когда у него дрожал подбородок,

то, как это и знал Александр Вронский, он был опасен. Александр Вронский

весело улыбнулся.

– Я только хотел передать письмо матушки. Отвечай ей и не расстраивайся

пред ездой. Bonne chance, - прибавил он, улыбаясь, и отошел от него.

Но вслед за ним опять дружеское приветствие остановило Вронского.

– Не хочешь знать приятелей! Здравствуй, mon cher!
– заговорил Степан

Аркадьич, и здесь, среди этого петербургского блеска, не менее, чем в

Москве, блистая своим румяным лицом и лоснящимися расчесанными бакенбардами.

– Вчера приехал и очень рад, что увижу твое торжество. Когда увидимся?