Чтение онлайн

– Ты испугал меня, - сказала она.
– Я одна и жду Сережу, он пошел

гулять; они отсюда придут.

Но, несмотря на то, что она старалась быть спокойна, губы ее тряслись.

– Простите меня, что я приехал, но я не мог провести дня, не видав вас,

– продолжал он по-французски, как он всегда говорил, избегая

невозможно-холодного между ними вы и опасного ты по-русски.

– За что ж простить? Я так рада!

– Но вы нездоровы или огорчены, - продолжал он, не выпуская ее руки и

нагибаясь над нею.
– О чем вы думали?

– Все об одном, - сказала она с улыбкой.

Она говорила правду. Когда бы, в какую минуту ни спросили бы ее, о чем

она думала, она без ошибки могла ответить: об одном, о своем счастье и о

своем несчастье. Она думала теперь именно, когда он застал ее, вот о чем:

она думала, почему для других, для Бетси например (она знала ее скрытую для

света связь с Тушкевичем), все это было легко, а для нее так мучительно?

Нынче эта мысль, по некоторым соображениям, особенно мучала ее. Она спросила

его о скачках. Он отвечал ей и, видя, что она взволнована, стараясь развлечь

ее, стал рассказывать ей самым простым тоном подробности приготовления к

скачкам.

"Сказать или не сказать?
– думала она, глядя в его спокойные ласковые

глаза.
– Он так счастлив, так занят своими скачками; что не поймет этого как

надо, не поймет всего значения для нас этого события".

– Но вы не сказали, о чем вы думали, когда я вошел, - сказал он,

перервав свой рассказ, - пожалуйста, скажите!

Она не отвечала и, склонив немного голову, смотрела на него исподлобья

вопросительно своими блестящими из-за длинных ресниц глазами. Рука ее,

игравшая со рванным листом, дрожала. Он видел это, и лицо его выразило ту

покорность, рабскую преданность, которая так подкупала ее.

– Я вижу, что случилось что-то. Разве я могу быть минуту спокоен, зная,

что у вас есть горе, которого я не разделяю? Скажите ради бога!умоляюще

повторил он.

"Да, я не прощу ему, если он не поймет всего значения этого. Лучше не

говорить, зачем испытывать?" - думала она, все так же глядя на него и

чувствуя, что рука ее с листком все больше и больше трясется.

– Ради бога!- повторил он, взяв ее руку.

– Сказать?

– Да, да, да...

– Я беременна, - сказала она тихо и медленно.

Листок в ее руке задрожал еще сильнее, но она не спускала с него глаз,

чтобы видеть, как он примет это. Он побледнел, хотел что-то сказать, но

остановился, выпустил ее руку и опустил голову. "Да, он понял все значение

этого события", - подумала она и благодарно пожала ему руку.

Но она ошиблась в том, что он понял значение известия так, как она,

женщина, его понимала. При этом известии он с удесятеренною силой

почувствовал припадок этого странного, находившего на него чувства омерзения

к кому-то; но вместе с тем он понял, что тот кризис, которого он желал,

наступит теперь, что нельзя более скрывать от мужа, и необходимо так или

иначе разорвать скорее это неестественное положение. Но, кроме того, ее

волнение физически сообщалось ему. Он взглянул на нее умиленным, покорным

взглядом, поцеловал ее руку, встал и молча прошелся по террасе.

– Да, - сказал он, решительно подходя к ней.
– Ни я, ни вы не смотрели

на наши отношения как на игрушку, а теперь наша судьба решена. Необходимо

кончить, - сказал он, оглядываясь, - ту ложь, в которой мы живем.

– Кончить? Как же кончить, Алексей?
– сказала она тихо.

Она успокоилась теперь, и лицо ее сияло нежною улыбкой.

– Оставить мужа и соединить нашу жизнь.

– Она соединена и так, - чуть слышно отвечала она.

– Да, но совсем, совсем.

– Но как, Алексей, научи меня, как?
– сказала она с грустною насмешкой

над безвыходностью своего положения.
– Разве есть выход из такого положения?

Разве я не жена своего мужа?

– Из всякого положения есть выход. Нужно решиться, - сказал он. - Все

лучше, чем то положение, в котором ты живешь. Я ведь вижу, как ты мучаешься

всем, и светом, и сыном, и мужем.

– Ах, только не мужем, - с простою усмешкой сказала она.
– Я не знаю, я

не думаю о нем. Его нет.

– Ты говоришь неискренно. Я знаю тебя. Ты мучаешься и о нем.

– Да он и не знает, - сказала она, и вдруг яркая краска стала выступать

на ее лицо; щеки, лоб, шея ее покраснели, и слезы стыда выступили ей на

глаза.
– Да и не будем говорить об нем.

XXIII

Вронский уже несколько раз пытался, хотя и не так решительно, как

теперь, наводить ее на обсуждение своего положения и каждый раз сталкивался

с тою поверхностностию и легкостью суждений, с которою она теперь отвечала

на его вызов. Как будто было что-то в этом такое, чего она не могла или не

хотела уяснить себе, как будто, как только она начинала говорить про это,

она, настоящая Анна, уходила куда-то в себя и выступала другая, странная,

чуждая ему женщина, которой он не любил и боялся и которая давала ему отпор.

Но нынче он решился высказать все.

– Знает ли он, или нет, - сказал Вронский своим обычным твердым и

спокойным тоном, - знает ли он, или нет, нам до этого дела нет. Мы не

можем... вы не можете так оставаться, особенно теперь.

– Что ж делать, по-вашему? - спросила она с тою же легкою

насмешливостью. Ей, которая так боялась, чтоб он не принял легко ее беремен-

ность, теперь было досадно за то, что он из этого выводил необходимость

предпринять что-то.

– Объявить ему все и оставить его.