Чтение онлайн

– Я у Тверских засиделся, - отвечал Вронский.

– А!
– отозвался Яшвин.

Яшвин, игрок, кутила и не только человек без всяких правил, но с

безнравственными правилами, - Яшвин был в полку лучший приятель Вронского.

Вронский любил его и за его необычайную физическую силу, которую он большею

частью выказывал тем, что мог пить, как бочка, не спать и быть все таким же,

и за большую нравственную силу, которую он выказывал в отношениях к

начальникам и товарищам, вызывая к себе страх и уважение, и в игре, которую

он вел на десятки тысяч и всегда, несмотря на выпитое вино, так тонко и

твердо, что считался первым игроком в Английском клубе. Вронский уважал и

любил его в особенности за то, что чувствовал, что Яшвин любит его не за его

имя и богатство, а за него самого.. И из всех людей с ним одним Вронский

хотел бы говорить про свою любовь. Он чувствовал, что Яшвин один, несмотря

на то, что, казалось, презирал всякое чувство, - один, казалось Вронскому,

мог понимать ту сильную страсть, которая теперь наполнила всю его жизнь.

Кроме того, он был уверен, что Яшвин уже наверное не находит удовольствия в

сплетне и скандале, а понимает это чувство как должно, то есть знает и

верит, что любовь эта - не шутка, не забава, а что-то серьезнее и важнее.

Вронский не говорил с ним о своей любви, но знал, что он все знает, все

понимает как должно, и ему приятно было видеть это по его глазам.

– А, да!
– сказал он на то, что Вронский был у Тверских, и, блеснув

своими черными глазами, взялся за левый ус и стал заправлять его в рот, по

своей дурной привычке.

– Ну, а ты вчера что сделал? Выиграл?
– спросил Вронский.

– Восемь тысяч. Да три не хороши, едва ли отдаст.

– Ну, так можешь за меня и проиграть, - сказал Вронский смеясь. (Яшвин

держал большое пари за Вронского.)

– Ни за что не проиграю.

– Один Махотин опасен.

И разговор перешел на ожидания нынешней скачки, о которой только и мог

думать теперь Вронский.

– Пойдем, я кончил, - сказал Вронский и, встав, пошел к двери. Яшвин

встал тоже, растянув свои огромные ноги и длинную спину.

– Мне обедать еще рано, а выпить надо.Я приду сейчас. Ей, вина! -

крикнул он своим знаменитым в командовании, густым и заставлявшим дрожать

стекла голосом.
– Нет, не надо, - тотчас же опять крикнул он. - Ты домой,

так я с тобой пойду.

И они пошли с Вронским.

XX

Вронский стоял в просторной и чистой, разгороженно надвое чухонской

избе. Петрицкий жил с ним вместе в лагерях. Петрицкий спал, когда Вронский с

Яшвиным вошли в избу.

– Вставай, будет спать, - сказал Яшвин, заходя за перегородку и толкая

за плечо уткнувшегося носом в подушку взлохмаченного Петрицкого. Петрицкий

вдруг вскочил на коленки и оглянулся.

– Твой брат был здесь, - сказал он Вронскому.
– Разбудил меня, черт его

возьми, сказал, что придет опять.
– И он опять, натягивая одеяло, бросился

на подушку.
– Да оставь же, Яшвин, - говорил он, сердясь на Яшвина,

тащившего с него одеяло.
– Оставь!
– Он повернулся и открыл глаза. - Ты

лучше скажи, что выпить; такая гадость во рту, что...

– Водки лучше всего, - пробасил Яшвин. - Терещенко! водки барину и

огурец, - крикнул он, видимо любя слушать свой голос.

– Водки, ты думаешь? А?
– спросил Петрицкий, морщась и протирая глаза.

– А ты выпьешь? Вместе, так выпьем! Вронский, выпьешь?
– сказал Петрицкий,

вставая и закутываясь под руками в тигровое одеяло.

Он вышел в дверь перегородки, поднял руки и запел по-французски: "Был

король в Ту-у-ле".
– Вронский, выпьешь?

– Убирайся, - сказал Вронский, надевавший подаваемый лакеем сюртук.

– Это куда?
– спросил его Яшвин.
– Вот и тройка, - прибавил он, увидев

подъезжавшую коляску.

– В конюшню, да еще мне нужно к Брянскому об лошадях, - сказал

Вронский.

Вронский действительно обещал быть у Брянского, в десяти верстах от

Петергофа, и привезти ему за лошадей деньги; и он хотел успеть побывать и

там. Но товарищи тотчас же поняли, что он не туда только едет.

Петрицкий, продолжая петь, подмигнул глазом и надул губы, как бы

говоря: знаем, какой это Брянский.

– Смотри не опоздай! - сказал только Яшвин и, чтобы переменить

разговор: - Что мой саврасый, служит хорошо?
– спросил он, глядя в окно, про

коренного, которого он продал.

– Стой!
– закричал Петрицкий уже уходившему Вронскому. - Брат твой

оставил письмо тебе и записку, Постой, где они?

Вронский остановился.

– Ну, где же они?

– Где они? Вот в чем вопрос! - проговорил торжественно Петрицкий,

проводя кверху от носа указательным пальцем.

– Да говори же, это глупо!
– улыбаясь, сказал Вронский.

– Камина я не топил. Здесь где-нибудь.

– Ну, полно врать! Где же письмо?

– Нет, право забыл. Или я во сне видел? Постой, постой! Да что ж

сердиться! Если бы ты, как я вчера, выпил четыре бутылки на брата, ты бы

забыл, где ты лежишь. Постой, сейчас вспомню!

Петрицкий пошел за перегородку и лег на свою кровать.

– Стой! Так я лежал, так он стоял. Да-да-да-да... Вот оно! - И

Петрицкий вынул письмо из-под матраца, куда он запрятал его.

Вронский взял письмо и записку брата. Это было то самое, что он ожидал,

– письмо от матери с упреками за то, что он не приезжал, и записка от брата,

в которой говорилось, что нужно переговорить. Вронский знал, что это все о

том же. "Что им за дело!" - подумал Вронский и, смяв письма, сунул их между

пуговиц сюртука, чтобы внимательно прочесть дорогой. В сенях избы ему